– Итак, – сказал я, когда настала тишина. – Сегодня своего рода исторический день, так как именно сегодня положено начало торговой компании «О’Нилл и сыновья». Сегодня, сделав покупку этой славной шхуны – нашего первенца, мы положили первый кирпич в ее основание. Еще недавно мы потерпели полный крах, но, подобно греческому фениксу, вновь восстали из пепла в новом, еще более лучшем виде. Один за другим мы будем приобретать корабли, каждый из которых будет своеобразным кирпичиком для постройки компании «О’Нилл и сыновья», и со временем мы станем крупнейшей корпорацией, сетью, ведущей торговлю со Старым и Новым Светом. И наши точки будут располагаться в Европе и Азии, Африке и Америке, Австралии и Океании, и везде от Венеции до Китая будет ходить слава компании «О’Нилл и сыновья». Джон Ситтон, – обратился я к капитану «Октавиуса». – Давно ли вы командуете этим кораблем?
– Пять лет, сэр! – ответил тот. – На этом корабле я ходил от Индии до Китая и от Европы до Америки. Этот корабль бывал в Дакаре и Константинополе. Я вел «Октавиус» через Большой риф Австралии и прорывался на нем сквозь льды Аляски…
– «Октавиус» был флагманом моей флотилии, – сказал Адамс. – И если бы не обстоятельства, то никакой дьявол не заставил бы меня избавиться от этого быстрого корабля.
Я отвернулся, не в силах сдержать улыбку. Потеря во время шторма сразу двух кораблей со всем товаром, несмотря на ллойдовскую страховку, пробила в его компании порядочную брешь, и для удержания на плаву ему пришлось срочно продать свой лучший корабль по довольно сносной цене. И только проявленная быстрота позволила мне первым воспользоваться столь благоприятным стечением обстоятельств. Эта большая двухмачтовая шхуна являлась весьма крупной среди судов своего класса: водоизмещением триста пятьдесят тонн и осадкой шестнадцать футов. Адамс, по всей видимости, использовал ее для перевозки особо важных грузов – команда судна составляла около тридцати человек. Кроме того, на шхуне было установлено две пятифунтовых пушки на вертлюгах. Их Адамс снял перед продажей, оставив, правда, в придачу порядочное количество абордажных сабель и мушкетов…
Я предложил Ситтону оклад существенно выше, чем у Адамса, и тот быстро согласился перейти ко мне, там более что в связи с понесенными потерями Адамс сокращал штаты и таким образом я только избавлял его от лишней кадровой перестановки, а – себя от хлопот по набору новой команды. Праздник продолжался до вечера, и только когда стало уже совсем темно, гости один за другим разъехались. Я проводил до кареты Блейка и Элизабет, которая горела желанием остаться на «Октавиусе» на ночь, однако я сопроводил ее под благородным предлогом предстоящей работы на судне. Мы добрую часть праздника обсуждали подробности нашей предстоящей свадьбы, и на ее долю выпали приятные хлопоты приготовления (вместе с Блейком, всецело взвалившим на плечи всю организацию предстоящего мероприятия, обещавшего быть грандиозным). Меня же с моим отцом ждали неотложные дела на борту корабля, которые дали знать о себе уже сразу после отбытия гостей. Вызвав к себе Ситтона, я распорядился готовить трюм к погрузке и, взвалив на него все дальнейшие обязанности по кораблю, присел за стол – теперь огромная каюта, располагавшаяся под ютом и занимавшая всю кормовую часть судна, принадлежала мне. Растворив кормовое окно, я взглянул на стоящие в углу тяжелые напольные часы – стрелки показывали половину десятого. На судне зажглись стояночные огни, с палубы доносились топот ног и отборная ругань: там открывали грузовые порты и наводили на пристань сходни. В дверь каюты постучали, и вошел Ситтон. – К вам гость, сэр, – сказал он. – Требует разрешения подняться на борт. Называет себя Георгом Рингольдом.
– Проведите его ко мне– сказал я, с усмешкой закуривая трубку. – Я жду его.
Дверь в каюту отворилась вновь, пропуская долговязую, согнутую фигуру Рингольда, кутавшегося в черный долгополый плащ, словно ему было чертовски холодно. Теперь трудно было узнать прежнего юного кутилу и гуляку, волочившегося за портовыми девками. Согласно условиям заключенного между нами пари один только Стентон сумел самостоятельно выплатить причитающуюся с него сумму – то есть сразу же выложить на стол. За остальных непутевых чад долг выплачивали их богатенькие папаши. Отец Рингольда – крупный сталелитейный промышленник – уплатил за свое непутевое чадо, но поступил за это с ним совсем не с отцовской лаской. Заработавший свой начальный капитал еще в далекой молодости, работая инженером по развитию производства в России на заводах Демидова, Рингольд-старший привык трепетно относиться к каждому пенсу.
Рингольд-младший был с позором отправлен из Ливерпуля подмастерьем в цех на завод своего же отца в Уоллоси. «Дабы собственным потом, горбом и кровью выбить из тебя эту кабацкую дурь! – напутствовал отец сына, прибавив, правда, потом: – Впрочем, если тебе удастся в скором времени вернуть эти деньги, то все мои претензии отпадут сами собой. Каждый из нас может совершить ошибку…»
