Черноморцы гонялись за ним по всему морю, но, к сожалению, без особого успеха, поскольку преимущество хода у новейшего германского линейного крейсера сводило на нет превосходство объединенного отряда русских броненосцев в артиллерии. Так вот, корабль на огромном фото в газете, беспомощно завалившийся на один борт и зияющий огромными пробоинами в палубе, был как две капли воды похож на вдоволь попившего русской кровушки «Гебена». Да это и неудивительно: «Гебен» и «Мольтке» – близнецы-братья, или, выражаясь по-морскому, «систершипы». Шум и гам по мере изучения материалов газеты все увеличивались и, наконец, дошли до той интенсивности, которая бывает на птичьих базарах в Заполярье.
Тут уже не выдержали нервы у женской половины пассажиров романовского поезда. Первыми на толпу, словно пара ворон, налетели «черногорки», утащив из купе своих мужей от греха подальше, пока дело не дошло до «оскорбления действием». Не успела захлопнуться за ними дверь, как в купе появилась великая княгиня Ольга и забрала своего ненаглядного полковника для задушевного разговора, чтобы разрядить обстановку. К тому же в соседнем купе, превращенном в детскую, разбуженный великокняжеским галдежом заплакал их трехмесячный сын Тихон.
А Александр Михайлович, оставшись в купе вдвоем с матросом Задорожным, вздохнул и потянулся за кисетом с резаным табаком. Папиросы фабрики Асмолова давно канули в Лету, так что теперь великий князь дымил самодельной трубкой, словно какой-то Билли Бонс или Джон Сильвер. Достал свою махру и Задорожный. Не спеша свернул из куска газеты козью ногу, сплюнул откушенный кончик и задымил густо, как крейсер на форсированном ходу. Разжег свою трубку и Александр Михайлович.
– Хреново, – сказал матрос, сделав несколько жадных затяжек и выкинул в приоткрытое окно уже начавший обжигать пальцы окурок, – война-то пошла недетская. Это сколько ж народу одним махом в небесную канцелярию загнали – тыщ тридцать, не меньше. Но я тут не судья, мы этих германцев к себе не звали, – он повернулся к попыхивающему трубкой Александру Михайловичу. – Кончать эту войну надо, вот что я вам скажу, и чем быстрее, тем лучше. А то так развоеваться можно, что народа вовсе не останется.
– Вот ваши товарищи и кончат, – великий князь кивнул в сторону лежавшей на столе газеты, – заявили же всем, что вы за мир без аннексий и контрибуций, если конечно, кайзера уговорят. А то он у нас обязательно что-то хочет аннексировать, хоть ту же Прибалтику с Польшей, наконец.
– Если наши балтийские морячки продолжат уговаривать в том же духе, – ответил Задорожный, – то обязательно уговорят. Хороший тумак все понимают, не то что просто доброе слово. Христос ваш все-таки не прав был, любовь, понимаешь, проповедовал. А нет ее любви между людьми, человек человеку волк, а все остальное от лукавого.
– А ты, Филипп Львович, не философствуй, – коротко заметил Александр Михайлович, – ты лучше делом каким-нибудь займись.
– Что, не по чину?! – взвился Задорожный. – Может, меня еще во фрунт поставите?!
– Да нет, зачем же, – задумчиво сказал великий князь, – просто философов сейчас развелось – как собак нерезаных. Плюнуть некуда, чтоб в философа не попасть. Вот приедем в Питер, и покажут нам там философию пополам с человеколюбием. И вам, кстати, вполне возможно – за всю вашу излишнюю гуманность к эксплуататорам и сатрапам.
– Ну, это мы еще посмотрим! – зло сказал Задорожный и вышел из купе, громко хлопнув дверью.
Впрочем, никаких оргвыводов из этого разговора сделано не было, и охрана продолжала относиться к своим подопечным равнодушно-доброжелательно. Тем временем «тифозный» эшелон продолжал двигаться на север, каждый час отстукивая еще по тридцать верст пути. Прошли еще сутки, остались позади станции Невель, Новосокольники, Дно, Батецкая, Луга…
Как раз после Витебска у всех возникло ощущение, что кто-то внимательно следит за продвижением эшелона и все быстрее и быстрее проталкивает его вперед. Дежурные по станциям и уполномоченные Викжеля по мере приближения к столице делались все более предупредительными и услужливыми, паровозы подавались сразу по требованию, на перегон эшелон выпускали в первую очередь. В привычном для всех российском революционном бардаке это напоминало движение легкого суденышка в фарватере мощного ледокола.
Ни матрос Задорожный, ни великие князья не знали, что несколькими сутками ранее по этому пути проследовал эшелон, увозящий из Ставки генералов, поднявших летом мятеж против Временного правительства. Пройдясь по этой дороге два раза сначала туда, потом обратно, полковник Бережной сумел внушить путейским чинушам должное почтение к новой власти и ее распоряжениям. Тем более что последовавший за этой поездкой кровавый разгром бунта люмпенов в Питере дал всем понять, что эти шутить не будут.
