– Кавалерии, сказать честно, у нас пока очень мало, – ответил Сталин. – Но, скажу вам по секрету, сейчас мы на одном из участков фронта ожидаем, по данным нашей разведки, неожиданный удар германских войск. Для его отражения помимо бригады Красной гвардии и частей усиления мы собираемся сформировать ударную группу, состоящую из двух-трех все еще боеспособных кавалерийских дивизий – своего рода сводный усиленный кавкорпус. Вот только мы еще не решили, кто его возглавит. Накануне вашего приезда к нам обратился ваш старый знакомый по 2-му кавалерийскому корпусу, с которым вы вместе сражались на Юго-Западном фронте, с просьбой дать ему возможность отправиться на передовую и сразиться с противником.
– Кто же это? – удивился барон. – Неужели сам командующий 2-м кавкорпусом генерал-адъютант Гуссейн Хан Нахичеванский?
– Нет, – с улыбкой ответил Сталин, – это генерал-лейтенант Михаил Александрович Романов…
– Неужели! – выдержка окончательно оставила Маннергейма, и он вскочил с кресла. – Великий князь Михаил Александрович тоже выказал желание служить в вашей армии?!
– Вы, наверное, не верите мне, – продолжая улыбаться, сказал Сталин, – ну что ж… Александр Васильевич, – обратился он ко мне, – вы не согласились бы съездить с господином Маннергеймом в Гатчину, чтобы он там лично переговорил с Михаилом и Николаем Романовыми? Я думаю, что товарищу – простите, господину Маннергейму было бы полезно пообщаться с его старыми знакомыми.
Барон, окончательно потеряв всю свою выдержку и чопорность, стоял, растерянно опустив руки.
– Вот и отлично, – сказал Сталин, – итак, генерал, я пока попрощаюсь с вами. К сожалению, у главы советского правительства очень много дел. Но я надеюсь, что мы еще с вами встретимся.
И, изобразив на лице доброжелательную улыбку, Сталин на прощание крепко пожал руку барону Маннергейму… Ну, что же, в Гатчину так в Гатчину!
…Последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в темноту, было искаженное злостью лицо британца, его рука с зажатым в ней короткоствольным револьвером и ставшее вдруг удивительно спокойным лицо фрау Нины. Потом – вспышка, звук выстрела, сильный удар в грудь…
Все остальное в памяти сохранилось фрагментарно. Гауптман Мюллер и какой-то незнакомец, грузящие меня в автомобиль германского посольства… Провал в темноту… Потом грохот, страшный грохот, и рев работающего мотора прямо над ухом, человек в странной пятнистой форме, нагнувшийся надо мной и разглядывающий мое лицо… Ужасная тряска и ощущение полета… Словно я лечу на каком-то аппарате тяжелее воздуха…
Потом я почувствовал любимый запах моря и плеск воды. Я на корабле, совершенно мне не знакомом… Он белый… Какие-то люди в странной одежде салатово-голубого цвета осторожно берут меня на руки и усаживают на блестящие, никелированные носилки-кресло… Адская боль пронзает все мое тело. Я теряю сознание…
Очнулся я в каком-то помещении, похожем на большую каюту. Было ясно, что нахожусь на корабле, это чувствовалось по легкой качке и едва слышному плеску волн. Я попытался вздохнуть и удивился. В груди уже не хрипело и булькало, и дышать было гораздо легче. Только тут я увидел, что к моей руке от непонятного аппарата идут какие-то проводки и трубочки. А грудь моя перевязана бинтами. Похоже, что мне сделали операцию и достали пулю того проклятого британца.
Я скосил глаза. Напротив меня, на жестком топчане, откинувшись на переборку, полусидя дремал гауптман Мюллер, одетый в такую же одежду, как и врачи, встретившие меня на этом корабле. Значит, мой помощник не бросил меня. Я улыбнулся. В каюту вошла женщина, причем молодая и симпатичная.
Услышав звук открывающейся двери, Мюллер мгновенно проснулся, но тут же успокоился и что-то сказал вошедшей по-русски. Я не знал русского языка, точнее знал, но лишь некоторые слова, которые уже слышал однажды от своих коллег, русских моряков. Насколько я знаю, эти слова не употребляются в обществе дам, потому что за них можно получить, как у них говорят, по морде.
Женщина-врач подошла ко мне и, увидев, что я пришел в себя, улыбнулась и положила прохладную узкую ладонь на мой лоб. Потом она что-то сказала Мюллеру, и тот тоже изобразил на своем посеревшем от недосыпания лице нечто вроде улыбки.
– Господин адмирал, – сказал он, – фройляйн доктор говорит, что вы пошли на поправку, послеоперационных осложнений у вас нет, но вы еще очень слабы, и вам пока нельзя разговаривать.
