Внутри меня все дрожало, как будто я снова, как в юности, участвовал в скачках на Красносельском ипподроме. А этот Сережа небрежно так откинулся на своем сиденье и вдруг начал рассказывать нам с Александром Васильевичем разные смешные истории. Тридцать верст пути мы пролетели, как мне показалось, в мгновение ока. И, что удивительно, даже не убились насмерть.
По дороге мы обогнали воинский эшелон. Я не смог его хорошенько разглядеть издали, но, кажется, под брезентом на платформах стояли броневики. Наше авто, забрызганное грязью по самую крышу, по-кавалерийски лихо подлетело к Варшавскому вокзалу в Гатчине. Погрузка в вагоны была в разгаре. Стоял обычный в таких случаях шум и гам. Ржали лошади, которых казаки и текинцы заводили в вагоны, на нескольких языках гомонили отправляющиеся на войну люди.
Я оглядывался по сторонам, но никак не мог найти государя, который, как мне сказали, непременно должен быть здесь. Наконец, Александр Васильевич легонько дернул меня за рукав и указал на какого-то незнакомого мне мужчину в очках и с короткими английскими усами на гладко выбритом лице. Я присмотрелся и узнал этого человека. О господи! Государь сбрил свою знаменитую бороду! И надел очки? Зачем?!
Рядом с ним я увидел его брата, великого князя Михаила, сестер, Ольгу и Ксению, великого князя Александра Михайловича и даже вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Михаил Александрович, конечно, был хорош. Длинная кавалерийская шинель, лихо закрученные рыжеватые усы, прямой кавалерийский палаш, свисающий до середины надраенного до блеска голенища. Впечатление портило только отсутствие погон. Рядом со своим воинственным младшим братом государь выглядел как учитель из заштатного уездного городка.
Как ни удивительно, но государь первым заметил не меня, а моего спутника, который, как я уже понял, был у господина Сталина кем-то вроде помощника для особых поручений. Я же в своем партикулярном костюме, наверное, выглядел очень непривычно для людей, которые знали меня раньше. И только после того, как я с ним поздоровался, государь воскликнул:
– Густав Карлович, вы ли это? Я рад вас видеть, господин барон. В этом черном пальто вас просто не узнать.
– Ваше величество, – ответил я с поклоном, – вы тоже сейчас выглядите не совсем таким, каким я вас привык видеть.
– Приходится соответствовать, – со вздохом сказал государь, – императора всероссийского Николая Второго больше нет. А есть гражданин Советской России Николай Романов, – он провел рукой по своему выбритому подбородку. – Зато, милейший Густав Карлович, никто не смотрит на меня, как на музейный экспонат или бородатую женщину, привезенную цирком-шапито на ярмарку в уездный городок.
– Но, государь, – возмущенно воскликнул я, – как вы можете так говорить?! Ведь ваши великие предки…
Его императорское величество посмотрел на меня печально, словно на несмышленого ребенка.
– Густав Карлович, мои великие предки оставили мне в наследство великую державу. А что я оставил бы своему сыну? Мой великий отец, наверное, увидев все, что произошло в этом году, поступил бы со мной, как Тарас Бульба со своим сыном Андреем.
Знаете, незабываемое и омерзительное зрелище, когда люди, которых ты назначил на самые высокие должности и которым ты полностью доверял, забыв о долге, чести и присяге, требуют от тебя отречения от престола. Угрожая в противном случае расправиться не только лично с тобой, но и с твоей супругой и детьми. И заметьте, это были не матросы и солдаты, разложившиеся уже после того, как монархия рухнула. Это были генералы и члены Государственной думы, с визгом кинувшиеся делить выпавшую из моих рук власть.
Нет, наверное, все, что ни происходит – все к лучшему. Я с самого начала знал, что негоден к делу управления империей, и все время искал пути к безопасному самоустранению от возложенной на меня Провидением тяжкой ноши. К несчастью – моему и моей страны, мой брат Георгий заболел туберкулезом и умер в Аббас-Тумане, а самый младший брат Михаил еще меньше моего был склонен к тому, чтобы править и повелевать…
Михаил переступил с ноги на ногу, от чего на сапогах мелодично тренькнули шпоры.
– Ники, ты же знаешь, – сказал он, – мне бы шашку да коня, да на линию огня… А твое место могло присниться мне только в страшном сне. Наша мама, – он кивнул в сторону гордо вздернувшей подбородок вдовствующей императрицы Марии Федоровны, – все время мечтала усадить на трон меня. И, к счастью, этого ей не удалось сделать. Ибо занять твое место я согласился бы лишь в случае смерти твоей и Алексея. Возможно, Ники, я не повторил бы твоих ошибок. Но я вполне мог совершить еще более худшие.
Я растерянно молчал, в недоумении переводя взгляд с одного августейшего брата на другого. Сказать честно, я не ожидал услышать от них подобные речи. Наконец, собравшись духом, я спросил государя:
– Так вы и в самом деле обещали господину Сталину свое содействие и призывали верных вам офицеров к сотрудничеству с новой властью? А я думал, что это всего лишь большевистская пропаганда…
Государь вздохнул.
