Ну а «технологии» тут заключались в том, что воду разливали в бутылки из лавсана. То есть в хорошо знакомые мне ПЭТ-бутылки, которые и сами по себе почти ничего не весят, и перерабатываются на сто процентов. А система раздельного сбора отходов и в Москве уже была неплохо налажена, но для бутылок и она не требовалась: бутылка с газировкой стоила рубль, а пустая сдавалась за полтинник, так что народ практически все бутылки честно сдавал. Мне занимавшиеся этим заводом инженеры их КПТ говорили, что самым сложным было «изобрести» недорогой клей, которым этикетку у бутылке приклеивали, и который бы легко смывался простой водой — но наш народ любую трудность преодолеет, и эту тоже преодолел. Ну а то, что заметного (в масштабах страны) этот заводик прироста ТНП не дал — так он и сам в этих масштабах проскочил почти незамеченным, других заводиков и заводов за последний год понастроили очень немало. Очень-очень немало, так что большая часть «дополнительной» валютной выручки пошла как раз на приобретения не всякого импортного барахла, а оборудования для его производства.
И лично мне очень понравилось даже не то, что оборудование это закупалось в основном для СССР, а то, что даже самым «дружественным странам социалистического лагеря» предлагалось — если им что-то от Советского Союза получить хотелось — производство этого чего-то в СССР и налаживать. За самыми мелкими исключениями, в ту же ГДР СССР поставлял сталь и чугун так сказать «в исходном виде», а вот сырая нефть не продавалась, туда отправляли нефтепродукты с завода, выстроенного немцами в Белоруссии. И даже не целиком выстроенного за немецкий счет, а «при долевом участии», то есть ГДР туда поставил довольно приличную часть оборудования. Но немцам из-за этого предоставлялись значительные скидки на бензин и солярку, а вот полякам предлагалось нефтепродукты покупать уже «по мировым ценам». Правда, и их продукцию СССР приобретал тоже по «мировым»… то есть по факту почти ничего и не покупал: за деньги, которые просили поляки, можно было купить такого же, но лучше и дешевле у буржуев, а на вопли о «социалистической солидарности» оттуда никто внимание не обращал. Потому что солидарность, тем более социалистическая — она взаимная…
Поэтому торговля с социалистическими странами для меня выглядела несколько удивительно (в том плане, насколько она отличалась от той, которую застала я): самый большой торговый оборот у СССР был с ГДР (что было объяснимо), за второе и третье место с переменным успехом «спорили» Венгрия и Болгария, на пятом месте шла Чехословакия (откуда главным образом поступали изделия легкой промышленности), Польша шла шестой (с огромным отрывом от чехов), а на последнем месте (в Европе) шла Румыния, откуда поступала в приличных количествах лишь мебель). А вот на четвертое место уверенно вырвалась Северная Корея, поставляющая очень много металлов (медь, цинк и «редметы»), и где-то между Польшей и Румынией шел Китай. Югославия (после того, как Тито попер против Сталина) вообще всерьез не рассматривалась в качестве торгового партнера, а Куба, в которой правил товарищ Фидель, вообще стояла в этом списке особняком. То есть информации по объемам торговли с Кубой вообще почти не было, даже для меня ее не было — то есть я знала, что с Кубы в огромных объемах поступает вроде бы сахар, но понять, куда он девается, мне не удалось: отечественное производство вроде бы почти полностью покрывало потребности населения, и куда девалось почти три миллиона тонн «белой смерти», я не понимала. Впрочем, я и не интересовалась этим особо, торговлей с Кубой занимался специальный отдел при Политбюро, и там было больше политики, чем экономики — а я политикой не занималась.
То есть я слышала тезис о том, что «политика есть концентрированное выражение экономики», но я искренне считала, что концентрировать можно лишь что-то, уже реально существующее, и я как раз основу «концентрата» и готовила. А раз уж судьба меня загнала в Пхеньян, то и «готовить экономику» мне удобнее всего было именно здесь. И проще всего: сколь бы ни странно это прозвучало, но именно в Корее, причем конкретно в Северной, существовал самый высокий потенциал развития экономики, и я решила им воспользоваться на сто сорок шесть процентов. И это не форма речи, точнее, не совсем «форма»: по моим расчетам за год корейскую экономику именно на столько и можно было увеличить.
