Конечно, вся эта ситуация с нерожденным городом необычна, мягко говоря. Но искусство – это привилегия живых существ. Может, конечно, он и не прав. В конце концов особняк городского головы с его садом тоже можно назвать весьма талантливо исполненным. Но все же… все же…
Златко перешел на магическое зрение и поразился. Как он этого до сих пор не почувствовал? Именно к фонтану стекались большинство магических потоков. Их было так много, что разглядеть что-то конкретное просто не удавалось. Но концентрировались они, безусловно, у статуи. Или постамента. Не разберешь.
Бэррин задумался, стараясь отгородиться от эмоций. Сюда его привел амулет. Должен довести и дальше. Юноша потянулся к шее и приподнял подвеску. Камешек обжигал. Златко дотронулся до него пальцем и тут же отдернул, зашипев. «А через одежду не так чувствовалось…» Подвеска явно тянулась к фонтану. Юноша огляделся и, ругнувшись, вступил в воду. Эльфийские сапоги должны выдержать и не промокнуть… Должны… Но даже если нет, не спасать же мир в одних носках?
Чародей подошел к статуе и поднял кулон. На миг застыл… Все-таки статуя.
Кто бы знал, как Златко не хотелось этого делать. Разрушить такую красоту… похоже, сегодня у него такой день – когда душа плачет по потерянному и несбывшемуся…
И все же юноша медленно, но достал меч. Почему-то ему казалось, что одного удара будет достаточно. Но он никак не мог заставить себя его нанести.
«Подумай, Златко. Хорошенько подумай…»
Златко не думал, Златко смотрел. В это прекрасное каменное лицо, роскошные крылья и такую реальную одежду. Разрушить это совершенство. Собственной рукой.
Меч дрогнул.
Разрушить этот город. Этот прекрасный, нерожденный город, которому он мог быть князем. Разрушить…
Бэррин застонал и поднял клинок.
Разрушить… Своей рукой разрушить такую красоту. Строгое прекрасное лицо статуи смотрело на него с упреком и мольбой. Уголки глаз Златко повлажнели.
Разрушить…
Мгновение, когда, казалось, застыл целый мир, – и удар.
– Ну и дурак, – раздалось сзади.
Златко обернулся. Белокрылый стоял у бортика и со странной смесью муки и злорадства смотрел на Бэррина. А еще – он пропадал. Терял краски, истончался, превращался в такого же призрака, как и остальные в этом городе. Нет, не такого же. Он просто исчезал.
– Город уже почти родился. – Лицо белокрылого менялось, трансформируясь в ту же идеально-спокойную маску, как у статуи, но глаза еще жили, и от их взгляда становилось жутко. – Он будет цепляться за свою жизнь. Он черпал силы из меня, а я из камня. Уйду я – город примется за тебя. Но ты не дух, тебя выпьют за пару дней. И потом ты умрешь вместе с городом. И уйти отсюда не сможешь. В городе должен оставаться хоть кто-то живой. А живой тут только ты. И тебя не выпустят… – глаза юноши сверкнули. – Покойся с миром, Златко Бэррин по прозвищу Синекрылый.
И на последнем слове его не стало.
В тот же миг статуя разлетелась на куски.
Ответственность есть проба мужества человека.
Темнота стала постоянным спутником Дэй. Решение уйти от завала далось ей непросто. И гаргулье до сих пор казалось, что она предала Ло, Иву и саму себя. Ло – потому что не спасла. Иву – потому что ее парень погиб, спасая ее, Дэй. Себя – потому что отошла от собственных принципов.
Много-много раз гаргулья думала, что зря послушала скрабника. Нужно было остаться и таки откопать вампира. К гоблину этот мир, если ради его спасения приходится жертвовать друзьями. Все-таки она просто трусиха, что поверила шубину, что Ло и без нее спасут. Кто, гоблин побери, мог его спасти?! Проклятье!
Гаргулья шла и шла вперед, снова и снова казнила себя. Ее совесть не удовлетворяли обещания вернуться после того, как она разрушит камень. Кто знает, как там с камнем выйдет. А Ло, скорее всего, не сможет продержаться столько дней.
Что с Ти Корном, тоже непонятно. Успел ли он ускользнуть? Смог ли выжить? Может ли спасти сородича?
Вопросы-вопросы-вопросы. Все теплеющий камушек-амулет. И темнота. Нет, Дэй зажигала небольшой огонек-фонарик, но в его тусклом свете тьма казалась еще более всеобъемлющей.
