Проспала она, наверное, часов пятнадцать и проснулась от сочного, в несколько здоровых глоток, женского хохота, дружно грянувшего в половине седьмого утра по московскому – и по совместительству петербургскому времени. Комнаты в этом дешевом хостеле, размещавшемся в недрах глубоких бессолнечных дворов в районе Измайловского проспекта недалеко от реки Фонтанки, имели по три двухъярусные кровати и рассчитаны были на шесть человек. Зато каждый непритязательный постоялец мог в свое удовольствие пользоваться подобием уединения, имея в распоряжении личную лампочку в изголовье и непроницаемую шторку, вроде жалюзи, которой можно было полностью отгородиться от надоедливого мира на своем спальном месте. Когда вчера в три часа дня, отупевшая от переживаний и усталости, почти не чувствуя собственного тела, как полуотлетевшая душа, Оля заселялась на это жесткое, зато нижнее койко-место, предыдущие постояльцы номера уже съехали, а новые ожидались лишь к вечеру; поэтому она смогла беспрепятственно переодеться в ночную рубашку и, жадно выпив, скорей всего, сырой невской воды из заботливо наполненного графина, упасть на тощее ложе, уронить за собой трескучий занавес и на неопределенное время беспрепятственно сбежать из столь жестоко обошедшегося с ней мира.
Оля имела неоспоримое право на передышку: еще в просторном автобусе, что вез к ближайшей станции метро ее и других счастливцев, прибывших в самый красивый и вежливый город мира, недораздавленная Таракашка сумела взять себя в руки. Все-таки она много лет успешно проработала секретарем и неосознанно привыкла к многозадачности каждой минуты своего существования. Случился очередной аврал – только и всего. Скажем, прокурорская проверка – она их несколько пережила на своем веку – и ничего… Невольная странница нашла в услужливой Сети, предлагавшей многочисленные соблазнительные варианты, самый доступный, дрянной и небезопасный хостел – и маленький ломбард в трехстах метрах от него. В конце концов, эти грубые серьги с поддельными рубинами она никогда не любила, хотя носить их, почти не снимая, пришлось еще со школы, – но только в угоду маме, твердившей, что золото – всегда золото и в любом случае лучше презренной «дешевки». Обменяв их на восемь с половиной тысяч рублей, что вместе с оставшимися деньгами перевалило за десятку, Оля почувствовала себя несколько уверенней: она оплатила койку на пять дней вперед, приняв важное, хотя и дерзкое решение. «Семь бед – один ответ! – не без некоторой дрожи во внутреннем голосе сказала она себе. – Ужасного объяснения с мамой мне все равно не избежать. Но почему оно должно произойти обязательно сегодня? Ведь после этого мама немедленно закажет мне обратный билет, и задержаться нельзя будет ни на день! Неужели я побываю в Петербурге вот так бездарно и, прямо скажем, по-дурацки? И ничего не увижу, не запомню, кроме унижения? Почему нельзя позвонить маме через три… нет, через четыре дня? Плохо только, что город, о котором я даже и не мечтала, придется увидеть черно-белым… Все в моей жизни не так! Впрочем, может быть, цвета ко мне еще вернутся…» – с этой нешуточной надеждой Оля Тараканова и провалилась в бездонный колодец сна.
