Смех повторился снова и снова – и ничего другого не оставалось, кроме как приподнять шторку и высунуться. Пять довольно молодых женщин – со сна неприбранных, лохматых и помятых, в длинных футболках и босиком, болтали, вольготно расположившись в комнате среди разбросанной по стульям одежды и вывороченных сумок, одна даже непринужденно сидела на столе, обнимая подтянутое к груди колено и опираясь пяткой на столешницу. Каждая прихлебывала из пивной банки, и по рукам шла откупоренная бутылка ширпотребовского коньяка. Явление шестой растрепанной – Олиной – головы вызвало у всех бурный восторг, сопровождавшийся приветственным ревом на пять голосов: «О-о-о!! А вот и наша соседка!» – «Пора, красавица, проснись!» – «И пой!» – «Нет, лучше пей!» – «Штрафную ей за долгий сон!» В руках у Оли немедленно оказался непочатый сосуд с пивом, и, почувствовав вдруг звериную жажду, она одним движением своротила петельку с банки и страстно припала к отверстию. А когда оторвалась – на душе разом полегчало, будто был растворен в напитке знаменитый порошок от грусти[44]… Главное – вокруг были люди. Доброжелательные люди, которые, знакомясь, сразу бесхитростно посыпали своими именами, стали наперебой рассказывать, что они приехали из города Опочки, где вместе работают в почтовом отделении, которое отправили на трехнедельный ремонт, а их всех – в коллективный отпуск; вот и решили они передохнуть от своих огородов и на недельку смотаться в Питер – чего там, всего-то четыреста километров – считай, под боком… Узнав, что Оля прилетела из Владивостока – с края земли, по их мнению, – они уважительно расспросили про акул в океане – жрут ли людей – очень вдохновились вестью, что такие недоразумения иногда случаются, и выпили за Владивосток. И за акул-людоедов. И за храбрую путешественницу. И за ее маму. Сначала по глотку коньяка, а потом пивом отполировали. И Оля с ними. Она вообще вдруг почувствовала, что хочет и дальше находиться в Петербурге под защитой этой дружной женской компании, потому что одной попросту страшно – в такой необозримой дали от дома и с многочисленными бедами за спиной… А от этих почти девушек – самой старшей исполнилось тридцать семь – так веяло всей полнотой жизни, хорошей беспечностью и бодрым настроем, что хотелось ненадолго стать необременительным паразитом и, как свежей крови, хлебнуть их последней молодости, зажечься от еще не затихающего пламени жизни…
Поэтому, когда кто-то из соседок предложил пойти на авторскую экскурсию по питерским крышам, Оля поддержала идею одобрительным воем в тон остальным – она теперь готова была ходить за ними, как пришитая, – лишь бы не остаться снова наедине с собой, не предаться пугающим воспоминаниям, не ужаснуться заново… Но все найденные в интернете экскурсии были отвергнуты веселыми опочанками: то не укладывались в их ограниченный бюджет, то начинались слишком уж нескоро. Однако трусливо отступать никто не намеревался: «Слушайте, мы чего – сами на крышу не залезем, что ли? На фиг за это еще и деньги платить? Мы в старой части города, сейчас спустимся, найдем незапертый двор или подъезд, а там уж как-нибудь проберемся! Не один, так другой…»
Сказано – сделано. Экспедиция снаряжалась увлеченно, но недолго, и уже через полчаса, кое-как умытые и накрашенные, все в джинсах, футболках и кроссовках, шесть пьяных и оттого бесстрашных женщин бойкой голосистой стаей вывалились на залитый только-только по-настоящему разгоревшимся утренним светом величественный Измайловский проспект.
«Как странно, – подумала Оля, заглядевшись на белоснежный, похожий на дорогое пирожное собор, сверкнувший перед ними. – Откуда я знаю, что его купола – именно синие, а звезды – золотые? Для меня-то – все серое теперь… На картинке видела раньше? Нет, не то… Что-то другое, будто сердце знает… Или вот у этой темноволосой – Юли, кажется, – футболка красная… или, скорей, цвета фуксии… Спросить неудобно, а объяснять не хочется… Выходит, я все равно различаю цвета, только не обычным, а внутренним зрением? Не глаза видят, а душа? Но разве может быть такое?» – и, прислушиваясь к новой себе, тоже внутренним, а не внешним слухом, Оля задумчиво шагала за новыми подругами – от одной запертой двери до другой, от зарешеченной арки к следующей такой же, – в сторону недалекого Обводного канала…
