Обратно они, не сговариваясь, шли очень медленно, будто даже осторожно, на каждом шагу как бы выискивая законный предлог задержаться. Вот попалась на Измайловском линялая ситцевая вывеска с огромными корявыми буквами когда-то красного цвета: «Куриный бульон в кубиках! Питательно, дешево и вкусно!» – и тотчас зашли в бывшую бакалейную лавку, где на все последние «хорошие» деньги купили пригоршню странных маленьких кусочков темно-коричневого жира, обернутых бурой занозистой бумагой и издававших кисло-химический запах. Оля хотела убрать их в ридикюль, но испугалась, что помнется единственная свадебная фотография, – тогда Савва рассеянно ссыпал кубики в карман распахнутой по случаю внезапного майского потепления шинели – и хлопнул себя по лбу.
– Все, провалились за подкладку… В левом у меня уже год, как дырка, и много всякого добра там скопилось! Теперь будет повод провести ревизию, – он на всякий случай умолчал о том, что в правом-то никакой дырки не было, а лежал периодически педантично проверяемый и тщательно смазанный маузер «красная девятка», который, к счастью, до сих пор не применялся по назначению, – хотя однажды удалось удачно расколоть массивной рукояткой случайно подвернувшийся грецкий орех.
– Что ж ты раньше не сказал! – укорила Оля. – Я теперь знаешь, какая мастерица иголки с ниткой стала!
Повернули на свою 6-ю, миновали заплеванный и ободранный скверик, еще замедлили шаг. Молодая взяла супруга под руку, на ходу тесно прижимаясь к нему всем телом и, почти остановившись, подняла свой знаменитый «олений» взгляд:
– Савва, я должна тебе в чем-то признаться… – (Революция революцией, свобода свободой, а сердце юного мужа в этот момент неприятно толкнулось и мелькнула противная собственническая мысль: «В таком надо, вообще-то, до венца признаваться… Хотя я-то ей ничего о своих похождениях тоже не говорил… Ну вот сейчас и расскажу, чтоб вышло так на так…») – У меня теперь на спине – черный ворон. Большой, с раскинутыми крыльями, почти что от плеча до плеча…
– Что?! – изумился совсем не того ожидавший Савва. – Ворон?!. Какой ворон…
– Ну, татуировка. Как у одной актрисы из Нью-Йорка… У Френсис Уайт[67]… Я полтора года назад пошла и сделала… Больно было – жуть, мне даже морфий впрыснули… Теперь жалею ужасно, да ведь не смоешь! Никогда! Ты прости, что я тебе раньше не сказала… Боялась, что ты, когда узнаешь, не захочешь меня такую в жены брать…
Потрясенный Савва привлек девушку к себе – и вдруг ясно подумал, что ему было бы легче сейчас, если б она призналась в каком-нибудь своем грешном увлечении. Теперь же, когда наивное признание о во́роне высветило Олину абсолютную душевную нетронутость, – при всей ее нарочитой бойкости и самостоятельности – Савва на миг испугался той небывалой ответственности за эту рыженькую девочку, которую взял в жены и обязался беречь и защищать.
– Пойдем, – сказал он ей, как ребенку. – Нас там ждет полный стол всяких вкусных вещей…
И точно: увидев, что муж не сердится и как будто вообще не придает значения ее страшной провинности, Оля ободрилась и чуть ли не вприпрыжку поскакала вдоль узкой 6-й Роты. Дверь парадной стояла распахнутой настежь, легко и весело было, взявшись за руки, подниматься по пологим, залитым холодным майским солнцем ступеням на третий этаж…
Привычным движением Савва вставил ключ в замочную скважину и, еще полный солнечного – и Олиного – света, испугался не в ту же самую секунду, как обнаружил, что дверь открыта, а лишь в следующую, когда уже успел бездумно потянуть створку на себя… Замок был не взломан, а виртуозно вскрыт отмычкой – эта мысль мелькнула на задворках сознания, когда в прихожей, почти прямо напротив двери, он увидел развалившегося в кресле Клима. Почти такого же, каким он встретил его на Страстной после пятилетней разлуки: в тех же отличных хромовых сапогах («Господи, наверняка же с убитого офицера сняты!»), распахнутом коротком пальто и высоком картузе – только шея была дважды обернута толстым шерстяным шарфом, концы которого кокетливо свешивались на грудь. Но глаза его не выражали на этот раз никакой радости – одно торжествующее превосходство победителя – по губам блуждала наглая плотоядная усмешка. Дверь рядом с креслом вела прямо в столовую – и ясно виднелся разоренный стол, усеянный огрызками и объедками, с семейной тканой скатертью, залитой вином из опрокинутого графина… У стола сидел хорошо знакомый Савве разбойник, только вчера продавший ему по мародерским ценам всю эту редкую снедь: даже не сняв мохнатую сальную папаху, он что-то жрал из тарелки руками, низко наклонив голову, точь-в-точь как дворовый пес над жестяной миской. Третий бандит – в матросском бушлате и клешах, но при этом в кепке и с мохнатыми бакенбардами, с виду равнодушно боком сидел в углу прихожей на ручке другого кресла, засунув руки в карманы. При появлении хозяина он, однако, быстро зыркнул в сторону двери странным, словно что-то предвкушающим взглядом.
