— Ладно, товарищи, будем начинать, — сказал Селиванов, посмотрев на наручные часы. Дальше потянулась рутина. Избрали комиссию, потом голосовали за повестку дня, и лишь минут двадцать спустя комсорг наконец заговорил о главном. Озвучил он, в общем-то, и так всем давно известное: ровно в 00 часов 00 минут 9 августа 1945 года советские войска перейдут в наступление, чтобы разгромить японских милитаристов на территории Монголии, Китая и Кореи, а потом, если будет приказано, то и добить врага в его логове — на японских островах.
Я слушал и думал о том, как всё-таки хорошо, что Япония — последняя из стран «оси» и их союзников, которая осталась после разгрома фашистской Германии. Положительное в этом то, что помогать ей попросту некому, да и ресурсы на исходе — США за четыре года войны постарались максимально сократить захваченные японцами территории в Азии. Иначе бы война могла затянуться.
И то, что американцы уже сбросили атомную бомбу на Хиросиму, а завтра та же участь постигнет Нагасаки, — тоже повлияет на решение японского командования и лично императора Хирохито признать поражение во Второй мировой войне и подписать акт о капитуляции. Я думал о том, что когда был маленьким и посмотрел мультфильм «Босоногий Гэн», то яростно ненавидел США, совершивших такой зверский акт над несчастными японцами.
Потом, когда узнал, какую дичь японцы творили в Китае и других захваченных странах, устраивая акты жесточайшего геноцида, перестал им сочувствовать. Вспомнить только, что в одном Китае их жертвами в годы войны, с 1937 по 1945-й, стали более двадцати миллионов человек. Так что зря распинался товарищ лейтенант Селиванов. Меня мотивировать ни к чему. У меня в голове информации намного больше, чем у всего командования нашим фронтом.
Жаль, что я никак не могу поделиться ей, чтобы ускорить нашу победу. Мне бы очень хотелось, к примеру, не останавливать наше наступление, а после победы в Китае начать переброску наших войск с Курильских островов и Сахалина прямиком на Хоккайдо, Хонсю, Сикоку и Кюсю, — четыре «кита», на которых вся Япония держится. Можно было бы начать с Хоккайдо, а затем победным маршем пройти с севера на юг, а в финале водрузить красное полотнище на самой высокой точке острова Цусима, — в память о наших героических моряках, погибших в Цусимском проливе в 1905 году.
— Товарищ Оленин!
Из задумчивости меня вывел Серёга Лопухин, ткнув в бок.
— Здесь! — ответил я.
— Вы о чём так крепко задумались?
— О бабах, — подсказал кто-то, и весь водительский коллектив дружно заржал.
— Виноват, товарищ лейтенант.
Тут настала очередь Селиванова смущаться.
— Ну что вы, Алексей Анисимович, — сказал он вдруг совсем по-граждански. — Пожалуйста, товарищи. Не отвлекайтесь, — и продолжил про важность момента.
Закончилось собрание тем, что избрали двух кандидатов в члены первичной комсомольской организации — молодых ребят из недавнего пополнения. Потом отправились на ужин. Только теперь больше не звучали шутки-прибаутки. Лица стали серьёзными. Прониклись товарищи водители серьёзностью момента. Правильные слова сказал Селиванов: нам предстоит победить очень сильного врага, у которого большинство офицеров исповедуют Бусидо — кодекс самурая, а это значит, что отступать и сдаваться в плен не собираются и будут биться до последнего солдата.
Я-то знаю, что это не совсем так. Что драпать самураи будут за милую душу, сверкая пятками, бросая технику и оружие с боеприпасами. Что вся война продлится меньше месяца, и за это время миллионная Квантунская армия по больше части вскинет лапки кверху. Дураков, желающих кровь проливать за чужую землю и ради какого-то там Бусидо, в ней окажется очень мало, а наше вооружение окажется на порядок лучше всякого японского барахла.
Увы, не могу я это всё сказать. Даже если бы имел возможность, то не стал бы. Нельзя среди бойцов распространять шапкозакидательские настроения, как это было в Красной Армии перед Великой Отечественной. «Малыми силами», «на вражеской земле», «быстрыми ударами», — насмотрелись хвалебного фильма «Если завтра война», плюс пропаганда постаралась. Потом большой кровью расплачивались за свои умонастроения.
Но мне всё-таки легче от осознания, что надо продержаться только месяц. Потом будет победа и возвращение домой. Правда, я понятия не имею, куда возвращаться. Судя по всему, в Ленинграде, откуда Оленин родом, у него никого не осталось, так что придётся искать счастье в другом месте.
Сегодня наш кашевар расстарался аж на два блюда: на первое был борщ с бараниной и свежей капустой, на второе — макароны по-флотски. Да притом никому в добавке не отказывал. Ну, а «на сладкое» всем выдали по сто наркомовских. Так что спать мы ложились, как суворовские солдаты: сыты, пьяны и нос в табаке.
И всё-таки было тревожно. Война — это не прогулка по парку в ясный солнечный день.
