Она кивнула, и в её глазах мелькнула скорбь.
— Это ужасно… Но… — она замялась, взглянула на меня — ты жив. И это главное. Иди умойся, рукомойник там, на дереве рядом, я тут кое-что приготовила. Как чувствовала, что вернёшься.
Сбросив шинель на спинку стула, я вышел из палатки. Снял гимнастёрку, тщательно вымыл руки, лицо и шею, грудь и спину не забыл. Освежился и, обтеревшись, вернулся. На столе уже стояла простая эмалированная тарелка с едой. В воздухе витал аромат только что сваренной перловой каши и слабый запах тушёного мяса.
— Алёша, садись, сейчас всё подам, — Зиночка кивнула на табурет. Я устало опустился, а она подошла к буржуйке, сняла с неё котелок.
Еда была скромная, но в тот момент казалась мне настоящим пиршеством. На столе передо мной стояла миска с наваристым мясным бульоном, который Зиночка приготовила из оставшихся запасов. Небольшие кусочки мяса плавали в этом янтарном отваре, вместе с несколькими ломтиками картошки и нарезанной морковкой.
— Вот, Алёша, ешь. Тебе нужно силы восстанавливать.
Я взял ложку и сделал первый глоток. Бульон оказался горячим, ароматным и обжигающе вкусным. Он словно сразу согрел меня изнутри, сняв часть накопленной усталости. Рядом с бульоном стоял ещё котелок с перловой кашей.
— Тут с тушёнкой, как ты любишь, — добавила Зиночка, внимательно следя за моей реакцией. — Прости, это всё. Чем богаты. Есть ещё водочка.
— Думаю, наркомовские заслужил, — улыбнулся я.
Вскоре, приняв сто граммов, принялся есть. Рядом лежал небольшой кусок чёрного хлеба, плотного и отлично пропечённого. Зиночка порезала его на ломти, и я взял один кусок, отломил кусочек и обмакнул в бульон. Еда насыщала, силы начали медленно возвращаться. Девушка, тем временем, присела напротив и молча наблюдала, как я ем.
— Ты ешь, Алёша, ешь, — тихо говорила она. — Всё, что есть, тебе.
В тот момент, несмотря на всю скромность пищи, я чувствовал себя окружённым теплом. Этот ужин был простым, но таким настоящим, приготовленным с заботой и любовью, которых мне так не хватало.
Когда настала пора пить чай из алюминиевых кружек, — на сей раз Зиночка составила мне компанию, потому что не ужинала, — я спросил её:
— Как ты тут? Никто не обижает? — намёк был на одного хитрожопого лейтенанта, который мне уже успел напакостить. Должок ещё не вернул.
Зиночка пожала плечами, улыбнувшись устало.
— Вроде бы нет. Эх… Раньше было проще, Алёша. Сидели на одном месте, работали неспеша. А теперь постоянные перемещения, как перекати-поле. Завтра вот опять на новое место перебираемся со всем имуществом. Боюсь, как бы что не потерять. С меня интендант полка голову снимет. Строгий, ужас!
— Ничего, не волнуйся. Это ненадолго, — заметил я загадочно.
— С чего ты так решил? Великая Отечественная почти пять лет шла, — напомнила Зиночка. — А тут, я слышала, японцев этих тьма тьмущая. Квантунская армия, которая против нас стоит, — целый миллион солдат!
— Ну и что? Японцы не немцы, — ответил я. — Они только с мирным населением хорошо воевать умеют. На большее не способны. Когда сталкиваются с опытным и более сильным противником, сразу накладывают в штаны и драпают.
Зиночка вздохнула недоверчиво.
— Так что там, на передовой?
— Всё бегом и бегом, — я усмехнулся. — Всё как в старом стихотворении: «Ура! мы ломим; гнутся шведы».
Девушка нахмурилась.
— Шведы? Откуда тут шведы взялись? Японцы с ними договор, что ли, заключили? Ужас какой…
Я посмотрел на неё с ироничной улыбкой, покачал головой.
— Зиночка, неужели не читала?
Она вздохнула и покачала головой.
— Это из «Полтавы» Пушкина, — пояснил я. — Надо было на уроках литературы слушать внимательнее.
Она слегка стукнула меня кулаком в плечо, усмехнувшись.
— Дразнишься, Алёшка.
— Ещё как, милая, — ответил я.
В палатку к своим сослуживцам вернулся только под утро, когда начало светать. Опять не выспался, но зато остался очень доволен тем, как провёл большую часть этой ночи. Особенно хорошо Зиночке. Когда уходил, она продолжала спать, разбросав волосы по набитой сеном подушке. Утомил я её своими ласками.
Вернулся, подремал пару часиков, а потом поспешил к Кузьмичу. Теперь, на рассвете, стало понятно, что передвижная рембаза расположилась на открытом участке посреди тайги, накрытом маскировочной сеткой. Хотя мне подумалось, что можно было бы и не прятаться: с авиацией у японцев совсем плохо. Наша господствует в воздухе, не давая вражеской даже с аэродромов взлететь. Тех, что у неё ещё остались, конечно.
Когда я пришёл, Кузьмич, потирая руки, уже возился со студебекером. Я узнал в нём тот самый, на котором мы ездили искать вражеских диверсантов.
— Здоров, — мастер крепко стиснул мою ладонь. — Готова твоя железная лошадка. Сделали всё, что нужно.
— Что поменяли? — поинтересовался я, осматривая кузов.
Мне показалось, что Кузьмич, окажись на моём месте кто другой, послал бы на три весёлых буквы, чтоб не совал нос не в свои дела. Но ко мне мастер начал испытывать уважение, потому поделился:
