— То самое, — буркнул я. — Может, тебе ещё билет купить до Токио на белый теплоход?
Эта фраза, сказанная уже на японском, окончательно сбила Сигэру с толку.
— Ладно, шутки в сторону, — сказал я. — Пошли. Сдам тебя в спецотдел, там пропоёшь свою песню о главном.
— Подожди! — вдруг хмуро призвал японец. — Тогда у меня другое предложение.
— Опять?
— Нет. Пусть поединок решит, кому из нас быть свободным! — гордо заявил самурай.
Я уставился на него с интересом.
— И не западло тебе будет биться с простолюдином? — спросил его.
— Что такое «западло»?
— Унизительно.
— У меня ощущение, что ты не так прост, каким стараешься казаться, — заявил Сигэру.
Я хмыкнул. Угадал, граф ускоглазый. Но признаваться не стал, конечно.
— То есть ты мне предлагаешь нарушить приказ командира? — спросил я с вызовом.
— Ты же прекрасно понимаешь. Я уже предал своего императора и страну. Ниже падать мне некуда. Потому в вашем спецотделе ничего говорить не стану. Так что зря ты меня туда ведёшь. Всё, что знал, я уже сказал…
— А как насчёт дислокации ваших войск?
— Какая дислокация! — горько усмехнулся Сигэру. — Ты же сам видишь. Квантунская армия бежит, бросая позиции. Полный развал управления. Все позабыли о самурайской чести. Кодекс Бусидо попран и растоптан сапогами офицеров…
— Хватит причитать, как баба, — резко сказал я. — То есть ты ничего не скажешь?
— Я вызвался командовать отрядом камикадзе, чтобы остановить слишком быстрое продвижение русских. Хотел с честью умереть. Вот и всё. И да, я служил при штабе дивизии. Но её теперь нет — большая часть разгромлена, часть сдалась в плен. Про остальные соединения ничего не знаю. Так что выбираешь? Моё молчание или честный поединок?
Я задумался. А что? Может, и правда: стоит испытать судьбу?
— Сначала подробно расскажи, где сокровища.
— Ну да, а ты меня застрелишь сразу, — скривился японец.
— Даю слово русского офицера, — брякнул я.
— Так и думал, что ты не тот, за кого себя выдаёшь, — осклабился Сигэру.
— Да или нет?
Он рассказал. Я запомнил всё до мелочей. Потом воткнул рядом с японцем в дерево нож. Отошёл на двадцать шагов.
— Режь верёвку! — приказал ему.
Когда руки офицера стали свободны, и он потирал запястья, я кинул ему катану. Но не его фамильную, а штамповку. Сигэру скривился.
— Это нечестно.
— А ты хотел, чтобы я с тобой обычной железкой бился? Она переломится от первого удара.
— Погляди внимательно на то, что у тебя в руках, — сказал Сигэру.
Я осмотрел катану в руках. Что-то в ней давно ещё показалось странным — тяжесть была другой, не как у обычного меча, словно внутри скрыто нечто большее. Я провёл пальцами вдоль рукояти и заметил тонкий, едва заметный шов, проходивший по центру. Оттолкнул ножны и вытащил клинки. Два меча! Один — длинный, изящный, будто продолжение руки, второй — короткий, сделанный для быстрых и смертельных ударов в ближнем бою. Они были спрятаны в одних ножнах, причём мастер в самом деле был великолепен. Если бы не подсказка офицера, я бы и не увидел.
Сигэру смотрел на меня, его взгляд был настороженным, но не испуганным:
— Катана мастера тебе, мне штамповка и вакидзаси. Так пойдёт?
— Согласен.
Я бросил ему маленький меч.
Когда я взял обеими руками этот старинный японский меч, первое, что почувствовал, был странный вес — лёгкий, но как будто пропитанный чем-то большим, чем просто сталь. Сразу возникло странное ощущение, будто держу не оружие, а нечто… живое. Провёл пальцем по клинку. Он едва слышно загудел. Сталь лезвия казалась тёплой, словно меч хранил в себе тепло веков, каждую каплю крови и каждое сражение, в котором участвовал. Руки непроизвольно напряглись, будто знали — эта катана в умелых руках способна на многое.
Снова провёл большим пальцем по лезвию, холодная гладкость металла вызвала мурашки. Но это было не просто холодное оружие — нет, оно будто вибрировало какой-то внутренней энергией, словно передавало мне историю через прикосновения. Я будто ладонями прикоснулся к древней японской традиции, ощутил боевой дух самураев, скрытую силу, которая передавалась с каждым взмахом. В этом мече было нечто магическое, необъяснимое. Казалось, что я становлюсь частью его истории, а он — частью моей.
Я поднял меч выше, и свет, пробивающийся через кроны деревьев, заиграл на его лезвии, как будто сам металл оживал в этих лучах. Было ощущение, будто пространство вокруг замерло, и только я и этот меч существовали в этот момент. Всё, что окружало, отступило на второй план. Я даже не слышал шорохов тайги, не чувствовал ветра. Забыл о близком присутствии пленного врага.
Что-то в глубине души подсказывало, что этот клинок не раз видел смерть, но в нём же была скрыта какая-то древняя мудрость — что-то, что самураи называли честью. Этот меч не просто резал плоть врагов, он нёс в себе часть их душ, их поражений и побед. Я чувствовал, что, держа его, вступаю в связь с чем-то древним, почти священным.
