Закрыв глаза, вдруг ощутил лёгкое дуновение солёного ветра и шум далёких волн. Перед внутренним взором раскинулся величественный вид — я стоял на горе, с которой открывался широкий обзор на бухту. Внизу, словно величественные сторожевые бастионы, вставшие на якорь, расположились корабли Российской императорской эскадры. Это был Порт-Артур, но не нынешний, а тот, каким он был когда-то — до трагических событий Русско-японской войны.
Бухта сияла на солнце, словно драгоценная чаша, её воды переливались серебром, отражая небо, покрытое лёгкими облаками. Вдалеке массивные корпуса военных кораблей прорезали гладь воды, отбрасывая длинные тени на поверхность, из высоких труб валил чёрный дым. Присмотревшись, я заметил, что на некоторых палубах кипела работа. Матросы в бескозырках сновали туда-сюда, выполняя ежедневные обязанности, словно муравьи на гигантском железном каркасе. Где-то звенели цепи якорей, перекатывались громоздкие бочки и ящики, готовилось снаряжение. На одном из флагманских кораблей — может быть, это был «Цесаревич» или «Победа» — виднелся огромный Андреевский флаг, трепещущий под ветром, напоминая всем о величии империи и её флота.
Чувствовалось что-то тревожное в этом спокойствии. Я понимал — это был момент, когда в Порт-Артуре ещё не знали, какая беда грядёт. Но неясная, тяжёлая тень войны нависала над бухтой, даже несмотря на солнечные лучи, которые, казалось, пытались рассеять это зловещую предчувствие.
Меня вдруг охватило странное чувство. Посмотрел вниз и едва поверил своим глазам — на мне была офицерская форма японской императорской армии начала прошлого века. Плотная, хорошо пошитая, приталенный китель цвета хаки со сверкающими на солнце пуговицами, опоясанный широким чёрным ремнём, галифе с красными лампасами, высокие хромовые сапоги, всё это сидело на мне идеально. Никакого веса шинели, никакого привычного ощущения военного плаща.
Снова почувствовал это. Почувствовал рукоять меча у своего бедра. Катана. Опустил взгляд на ножны и сразу узнал её — древний узор на эфесе (мэнуки — подсказала память) и лакированные ножны (сая) со шнуром (сагэо). Это не могло быть ошибкой. Меч принадлежал мне, будто являлся продолжением моего тела.
Я стоял здесь, на одной из гор, окружающих бухту Порт-Артура, в форме японского офицера, с катаной у бедра, и смотрел на российские корабли. Странное, магическое чувство охватило меня, словно находился одновременно в прошлом и в настоящем.
— Эй! — позвал Сигэру.
Я медленно повернулся к нему, пытаясь вернуть рассудок на место после видения.
— Мы будем биться или ждать, пока ты наслаждаешься последними минутами своей жизни? — спросил он с ядовитой насмешкой на тонких губах.
Его слова выдернули меня из странного транса, и я осознал, что держу катану в руках. В голове ещё плыло воспоминание о бухте, о кораблях и чётко ощущалась прохлада рукояти меча, будто я вдруг оказался частью чего-то большего. Кажется, эта катана и впрямь несёт в себе что-то магическое — стоило её взять в руки, как перед глазами возник другой мир, чужие воспоминания. Будто металл меча помнит больше, чем просто битвы.
Глядя на японца, я поймал себя на мысли: почему вообще решился на эту схватку? Ведь этому меня не учили. Рукопашный бой, каратэ — да, это было в моём прошлом, но фехтование не входит в программу подготовки офицера ВДВ. Это же не навигацкая школа времён Петра, где гардемаринов учили обращаться с клинком. А сейчас стою с катаной в руках, будто всю жизнь готовился к такому поединку. «Уж не дурак ли я?» — подумал, но из подсознания вдруг возникла уверенность: «У меня получится».
Вдруг перед глазами промелькнул образ из детства. Не моего, — настоящего Алексея Оленина. Я увидел себя мальчишкой, который ходит на занятия по фехтованию в Дом пионеров. Вёл кружок пожилой мужчина с аккуратной щёточкой усов и выправкой, сформированной прошлым. Звали его… да, точно Никита Сергеевич. Белогвардейский офицер, штабс-капитан. Он воевал в Первую мировую, имел два «Георгия» за подвиги, но был тяжело ранен и списан. После — революции, Гражданская война, но его, как ветерана и инвалида, суровые годы обошли стороной. Теперь он доживал свои дни, обучая нас, пионеров, искусству владения холодным оружием, передавая знания о фехтовании, как о чём-то утерянном и далёком.
«Так вот откуда моя уверенность», — подумал я.
Теперь все сомнения отпали.
— Ну-с, приступим, ваше благородие! — крикнул я японцу с какой-то залихватской смелостью, вдруг наполнившей меня до краёв.
Солнце уже клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в яркие, огненные оттенки, когда я встал напротив Сигэру. Оба держали свои мечи, готовые к бою, в воздухе витала напряжённая тишина, как будто сама природа затаила дыхание, ожидая развязки этого поединка.
