«Как им удалось подкрасться незамеченными, ведь столько глаз следит за обстановкой⁈» — ошалело подумал я, ощущая, как тело приходит в боевую готовность, становясь из расслабленного напряжённым. Первое, что увидел, — это как один из японцев с воплем «Банза-а-ай!», выставив вперёд «Арисаку» с примкнутым штык-ножом, бросился прямо на полковника. Этот самурай оказался самым хитрым, поскольку сумел подобраться ближе всех. Правильно сориентировался, сволочь — угадал по поведению Андрея Максимовича, кто тут главный. Да комполка не слишком старался прятаться, к сожалению, — ходил и мозолил врагу глаза своими звёздами на погонах.
Всё произошло в доли секунды, но для меня это мгновение растянулось, словно во сне. Полковник даже не успел отреагировать, его внимание было поглощено рацией и отдачей приказов. Внутри меня всё сжалось, и я почувствовал, как адреналин ударил в голову. Не раздумывая ни секунды, бросился вперёд, опережая все мысли. В этот момент всё происходящее вокруг словно исчезло: свист пуль, крики, взрывы гранат — ничего этого не существовало. Только я и бегущий на комполка японец.
Манёвр японца с винтовкой был стремительным, и опередить его удалось в последний момент. Винтовка с примкнутым штыком, уже готовая вонзиться в полковника, замедлилась, когда ствол был резко перехвачен мной за ствол. Рука противника напряглась, но мои мышцы, закалённые тренировками, позволили легко блокировать его движение. Японец попытался вырваться, но удержание оставалось крепким, словно тиски. Ведь мы оказались в разных весовых категориях: самурай был мелок ростом и хлипок телосложением. Весил килограммов с полста, к тому же его подвели молодость — на вид лет 19 и самонадеянность. Плохие советчики в таком деле, как рукопашная.
Тяжёлая винтовка оставалась на месте. Следом за блокировкой последовал быстрый поворот корпуса. Используя импульс, я сделал движение снизу вверх, чтобы выбить оружие. Лезвие штыка, стремившееся поразить Грушевого, дрогнуло. Не давая противнику возможности оправиться, я использовал момент неожиданности: резкий удар в солнечное сплетение заставил его согнуться, теряя дыхание. Но японец не сдавался — быстрым движением попытался схватить за мою шею, но схватка была предрешена. Крепкий захват его руки, поворот корпуса — и бросок через бедро, который повалил самурая на землю.
Он попытался вскочить, но в следующую секунду удар ногой в голову завершил бой — японец вырубился, его винтовка со штыком валялась в стороне, не сумевшая выполнить своего предназначения. Возиться с ним дальше смысла не было — вокруг творился ад кромешный. Схватив полковника за руку, я потащил его к стоящей неподалёку фанзе — она была без крыши, но со стенами. Заволок его туда и, перегородив дверь, выставил вперёд автомат, решив, что буду отбиваться до последнего.
Грушевой, оторопев от моей наглости, ничего не сказал. Я только слышал, как он скрипит зубами — пришлось бежать по камням, старая рана дала о себе знать. Потому внутри фанзы он устало опустился на дощатый деревянный пол, вытащив ТТ из кобуры и сняв его с предохранителя. Я заметил, как сильно побледнел комполка — ему явно стало очень хреново.
В том месте, где находился наш командный пункт, кипела схватка. Я порывался побежать туда на подмогу нашим, но на кого оставлю Грушевого? Его охрана оказалась втянута в бой, бросить его они тоже не могли. Бились отчаянно: ножами, сапёрными лопатками, прикладами автоматов. Я заметил, что ППШ в ближнем бою, оказывается, очень удобны. Это не длинная винтовка, — пока её перезарядишь, пока наведёшь, — или выбьют, или пристрелят. Потому на небольшом пространстве чаще звучали короткие очереди, чем отдельные выстрелы. Раза три или четыре в самом начале грохнули взрывы гранат, но прекратились: японцы поняли, что их же посечёт осколками, а наши успеют занять оборону, и тогда контратака захлебнётся.
Отчаянная драка продолжалась минут десять, потом стихла: последний японец, который рванул назад, был перечеркнут автоматной очередью в спину. Так и повалился навзничь на камни, напоминая большую тряпичную куклу.
— Что там? — устало спросил Грушевой.
— Разобрались с ними, товарищ полковник, — ответил я.
Вскоре прибежал лейтенант Севрюгин. Глаза огромные, тяжело дышит, фуражку где-то в пылу боя потерял.
— Где Грушевой⁈ — набросился на меня.
— Здесь я, — ответил тот.
— Товарищ полковник! — с радостью кинулся внутрь фанзы лейтенант. — С вами всё в порядке⁈
— Нормально, жить буду. Доложи о потерях, — сказал Грушевой и не без нашей с Севрюгиным помощи поднялся, поправляя форму. Негоже комполка выглядеть, как босяк из пьесы Максима Горького.
— Я не знаю, — растерялся Севрюгин. — Как только всё закончилось, сразу к вам.
— За мной, — коротко скомандовал Грушевой, покидая наше временное убежище.
