Пока арта разносила укрепления, я смотрел вокруг. Руины Эрженбая тянулись в разные стороны, словно обломки мёртвого мира, размётанные невидимой рукой. Узкие улочки, — я представил их оживлёнными и полными жизни, всё-таки здесь многолюдный Китай, — теперь превратились в тесные лабиринты, заполненные развалинами и мусором. Дома, стоявшие здесь веками, были уничтожены снарядами и бомбами, их стены обрушились, оставив после себя только остовы — причудливые, но ужасные своей безжизненностью.
Я поинтересовался у одного из пехотинцев, почему здесь всё так сильно разрушено. Война-то идёт меньше недели, а выглядит так, словно мы этот городишко штурмуем, как какой-нибудь опорный пункт в одном из новых регионов России. Конечно, об этом я бойцу не сказал, чтобы не сочли за сумасшедшего. Да и кому тут можно раскрыть страшную весть о том, что 80 лет спустя СССР развалится, а потом две республики, ставшие независимыми государствами, схлестнутся в кровавой войне?
Пехотинец ответил, что это не наша работа. Несколько лет назад здесь местные восстали против японцев. Вот те и наказали горожан — прислали несколько эскадрилий бомбардировщиков, и те основательно проутюжили окраину Эрженбая. Били не по военным объектам, поскольку таковых здесь и нет, а по жилым домам. С тех пор эта часть городка так и осталась сильно разрушенной — японцы в назидание запретили её восстанавливать.
Я поблагодарил бойца за рассказ и продолжил осматриваться. Стёкла окон давно выбиты, и острые осколки валялись повсюду, поблёскивая в редких проблесках солнечного света, который пробивался сквозь тяжёлые тучи, низко плывущие по небу, дым и густую завесу пыли.
Крыши многих зданий рухнули, создавая опасные завалы, под которыми могли скрываться вражеские снайперы. «Опасное место, но хорошее для скрытного перемещения противника», — подумал я. Однажды уютные постройки превратились в груды камней, кирпичей и брёвен, среди которых местами ещё можно было различить следы прежней жизни: выгоревшие и переломанные остатки мебели, обугленные вещи, жёлто-серые страницы книг, которые когда-то кто-то читал. Деревья и кусты, растущие вдоль домов, тоже пострадали: многие из них были обрублены или вырваны с корнем, их листья давно осыпались и смешались с землёй, превращаясь в труху под тяжестью бомбёжек.
Воздух был насыщен мелкими частицами пыли и гарью, от чего дышать становилось всё труднее. Он казался вязким и тяжёлым, словно мог проникнуть в лёгкие и осесть там, навсегда оставив внутри каждого из нас частицы этого проклятого места. Дым, поднимающийся от пожаров, смешивался с облаками пыли, создавая иллюзию, что сам воздух горит. Каждый вдох давался с усилием, и я невольно морщился от этого запаха — запаха смерти и разрушения, который стал частью этого места.
Казалось, что даже время здесь замерло, застыло в ожидании чего-то неизбежного. Каждый звук среди развалин отзывался гулким эхом, усиливая ощущение безнадёжности. Оставленные, разорённые, эти руины напоминали нам о том, что жизнь здесь когда-то была, но теперь это место принадлежало только войне. И даже тени, которые бросали разрушенные здания, казались неестественными, как будто они хранили память о тех, кто жил здесь раньше, и теперь несли в себе всю боль и ужас случившейся катастрофы.
Полковник Грушевой продолжал отдавать приказы, периодически получая доклады своих офицеров и управляя огневым поражением противника. Он то смотрел вперёд в бинокль, бесстрашно поднимаясь на большую кучу битого кирпича и глядя в сторону центральной части Эрженбая (тогда его охрана окружала командира вместе с несколькими пехотинцами, и старательно осматривалась). То спускался вниз, жестом подзывая радиста.
Не имея оптики под руками, я не мог оценить, насколько арта хорошо выполняет приказы Грушевого. Но судя по грохоту разрывов, работали пушкари очень интенсивно: снарядов не жалели. Значит, был шанс, что нам не придётся торчать тут до утра, и штурм не превратится в ночной, — самый опасный, насколько мне известно. Потому что днём ты хотя бы видишь, куда бежишь, стреляешь и гранаты кидаешь. В полной темноте всё наощупь.
Внезапно, словно кто-то сорвал с нас невидимое покрывало покоя — наша группа не была задействована в боях за город, раздался резкий вскрик. Я резко обернулся в ту сторону, и в следующий миг всё вокруг взорвалось движением и шумом. Японцы, словно вынырнувшие из-под земли, рванулись на нас из-за разрушенных стен, из-под обломков, из куч мусора и хлама, которые буквально только что казались нам безопасными.
