Пришлось резко затормозить, руль дёрнулся в сторону, и машина, тяжело качнувшись, свернула с дороги. Майор Сухов мгновенно выскочил, гулко хлопнув дверью. Его высокий силуэт промелькнул перед капотом, охрана, посыпавшись горохом, бросилась следом, а я инстинктивно рванулся было за ними. Но, сделав несколько шагов, вспомнил: нельзя бросать технику! К тому же к нам во время пути присоединились несколько машин ремонтной роты, им пришлось остановиться, и механики теперь не знали, как действовать дальше.
Я позвал Кузьмича, но мне ответили, что он ещё не выехал.
— Кто старший?
Парни стали переглядываться.
— Да наш комроты отстал, у него машина сломалась, — сказал кто-то.
— Тогда слушай мою команду! Покинуть машины! Рассредоточиться по флангам! Приготовиться к отражению атаки пехоты противника! — скомандовал, и механики с водителями поспешили разделиться на две половины. Когда я убедился, что колонна теперь в относительной безопасности, стиснул зубы от досады. Чёрт, как же хочется туда, где настоящий бой!
Солнце, скользнувшее над верхушками сосен, ослепило, наполнив всё вокруг сухим, жгучим светом. На мгновение замерев, прислушиваясь к раздающимся впереди глухим ударам и далёкому рёву моторов, я, держа автомат наизготовку, на свой страх и риск, осознавая, что за самоуправство мне может крепко влететь, пошёл вдоль обочины, скрываясь за мокрыми кустами. Открытая местность впереди раскрывалась постепенно, как забытая фотография, проявляясь сначала расплывчатыми контурами, затем резкими, жёсткими линиями.
В широкой долине, залитой вечерним светом, шёл встречный танковый бой. Тяжёлые машины, словно стальные чудовища, двигались в лоб, не скрываясь и не отступая, будто намереваясь раздавить врага своим весом. Наши и японские машины рвались друг к другу в яростном танце смерти. Гусеницы вспарывали землю, оставляя глубокие борозды, из-под них летели комья, смешанные с острыми камнями и ветками. Время от времени над полем боя поднимались столбы пыли и чёрного дыма — это, сотрясаясь, взлетали воздухом разорванные японские машины, превращаясь в груду искорёженного металла.
Моторы ревели, как раненые звери, и этот рёв накатывался волнами, заглушая всё остальное. Взрывы перекатывались по долине, гулко, как далёкий гром, и с каждым взрывом воздух вокруг дрожал, словно от боли. Земля гудела под ногами. Один из наших танков, шатнувшись, остановился, и из его люка вырвался огонь, а через мгновение оттуда выбрался танкист, его фигура мгновенно охватилась пламенем. Я сжал зубы и отвернулся, не в силах смотреть, как человек превращается в живой факел.
На фоне всего этого хаоса танки казались мне не машинами, а живыми существами — страшными, грозными, одержимыми какой-то древней, неукротимой яростью. Я обратил внимание, как неподалёку от меня, в паре сотен метров всего, японский танк и наш Т-34 стремительно приближались друг к другу, будто в смертельной схватке, где не было места отступлению. Японская машина, небольшая и угловатая, выглядела потешно — словно гигантский жук, неуклюже выбравшийся из тайги. Но в её движении была какая-то холодная решительность, заставлявшая казаться, что она не знала страха.
Я всё-таки до конца не могу понять этих самураев: знают ведь, что их консервным банкам не сравниться с нашими стальными красавцами. Но всё равно прут. Да, им иногда везёт. Иначе бы не горела теперь та «тридцатьчетвёрка», чадя жирным дымом. Только должны же эти черти узкоглазые понимать: их часы сочтены! Ни черта подобного. Прут, как бешеные. «Камикадзе херовы», — в сердца подумал я и сплюнул.
Т-34 словно тяжёлый, но подвижный зверь, мчался прямо на врага. Гусеницы споро молотили по влажной земле, и на миг казалось, что машина плавно скользит по ней, словно её ничего не может остановить. Позади летели мокрые комья грязи. Корпус танка вспыхивал жёсткими бликами под лучами вечернего солнца.
Японский танк остановился, повернув башню, и внезапно вспышка — яркая и молниеносная — прорезала воздух, раздавшийся глухим рёвом выстрела. Снаряд с громким визгом устремился к Т-34, но тот, словно предчувствуя опасность, резко изменил направление, и снаряд прошёл мимо, подняв столб земли. Она вздрогнула, гул отдавался в груди, брызнули по сторонам разорванные куски металла.
Тридцатьчетвёрка ответила почти сразу. Её башня быстро развернулась, ствол орудия поймал противника в прицел, и, кажется, даже воздух замер на секунду — словно затаив дыхание в ожидании неизбежного. Глухой выстрел, толчок, содрогание машины — и снаряд вырвался, оставляя за собой дымный след. Через мгновение японский танк содрогнулся, его броня треснула, словно консервная банка.
Снаряд угодил точно в борт. Внутри машины рвануло так мощно, что башню подкинуло на несколько метров. Она, кувыркнувшись в воздухе, рухнула вниз, ударилась о пылающий разломанный корпус, напоминающий теперь разбитый молотком орех, и замерла, шипя на мокрой земле.
