…Чертаново… Не кастрируют, но люди по своей сути не изменились за всю историю человеческой мысли…
…Коломенское… Глава “Полное слияние”? Философ и любимая женщина. Редко, но бывает: те же Абеляр и Элоиза, Сартр и Бовуар…
…Нижние Котлы… Кипят котлы кипучие…
– Оленька… Как жить дальше? Философия не помогает.
…Москва-Товарная – Павелецкая…Сухарь Шопенгауэр считал, что после рождения детей любовь исчезает, оставляет только ненависть между пожизненными компаньонами.…Старый маразматик и импотент…
…Москва-Павелецкая – Пассажирская…Вокзал… Не опоздать бы на заседание кафедры… Могли бы устроить после обеда, все равно – сессия.
Они спустились вниз, вышли на библиотечное крыльцо. Слева – старый корпус факультета журналистики, впереди в сквере заснеженный “Боцман” – памятник помору Михайле Ломоносову, справа за оградой на другой стороне Моховой улицы – Манеж, раньше там ездили верхом, теперь устраивают художественные выставки.
Артемий достал пачку сигарет, закурил. Оленька не курила, пробовала в компаниях, но кашляла, удовольствия не получала.
Рано темнело. Зажглись старинные чугунные фонари. Оленька встала на ступеньку выше, чтобы быть глазами на одном уровне с Артемием:
– Что сказали врачи?
– Рак. Надо оперировать.
– Когда?
– Как можно скорее. В обычной больнице ее просто зарежут или она не выдержит послеоперационного периода.
– Что ты будешь делать?
– Искать вход в блатные клиники. Нужны деньги, много денег.
– Где ты их возьмешь?
– Не знаю. Друзья-философы бедны как церковные мыши. Продать нечего. Гонорар за учебник выплатят неизвестно когда. Зарплата – смех один и той больше нет.
– Не понимаю…
– Сегодня на заседании кафедры меня уволили.
– Как???
– За аморальное поведение со студентками.
– То есть?
– Зав. Кафедрой хотел переспать с тобой, я ему мешал. – Артемий ткнул окурок в урну, полную снега. – Разбирали “товарищеский” донос про наши с тобой встречи: всюду любопытные глаза и уши.
– На что ты будешь жить?
– Пойду вагоны разгружать или могилы копать: на Ваганькове однокурсник работает.
Оленька обняла Артемия, тесно прижалась к нему. Дверь в библиотеку поминутно открывалась-закрывалась, их тактично обходили.
– Артемушка, а что с нами будет?
Он поцеловал ее заплаканные глаза, розовые щеки, молодые прекрасные губы.
– Я люблю тебя, Оленька. Люблю сердцем, умом, всей душой. Буду любить всегда. Но я не могу оставить Дашу в таком положении. У нее, кроме меня, никого нет. Пойми… Если она поправится, уйду к тебе, если болезнь затянется – я должен быть рядом.
– А если болезнь будет тянуться долгие годы?
– Буду с ней…
– А как же я?
– Ты молода, вся жизнь впереди… Зачем тебе безработный преподаватель философии, с больной женой и детьми от прошлого брака?
– Я люблю тебя, какой ты есть!
– Ты не представляешь всех тягот подобного бытия. Не хочу приносить страдания! Поезжай во Францию, развейся в Париже от московских проблем. Вернешься – начнешь новую жизнь. Забудь про нашу любовь, про меня…
Артемий тихо поцеловал Оленьку в лоб, развернулся и закрыл за собой дверь в библиотеку.
Снежинки плавно кружились, опускались на Оленькину смешную шапочку, волосы, плечи…
* * *
Артемий вернулся с кладбища. Опустился в кресло у письменного стола. Тикали часы.
– Даша умерла, – сказал вслух, – отмучилась. Тридцать два года…
На столе – реферат докторской диссертации, стопка курсовых работ, гранки книги “Философы и женщины”.
На стене напротив – две фотографии. Слева – Даша и Артемий на лыжах в заснеженном еловом бору. На фотографии справа – молодой преподаватель Артемий ведет семинар со студентами. За вторым столом у окна – Оленька…
41. Мальчики
Черный гигант сидел, низко опустив голову и глядя в пол. Наручники на его широких запястьях выглядели тонкими блестящими украшениями. На ногах тоже были кандалы – охрана строго соблюдала все предписанные меры безопасности.
Дежурный надзиратель пропустил Оленьку в камеру, закрыл за ней решетчатую дверь на ключ и отошел в конец коридора, чтобы его не было видно, но в случае тревоги он с помощником в считанные секунды влетел бы вовнутрь.
Оленька присела на стул, привинченный к полу, поставила портфель рядом. Гигант молча смотрел на нее.
Джозеф, – Оленька внимательно ознакомилась с его досье накануне, – приговорен семь лет назад к высшей мере за убийство полицейского и ранение двух других в перестрелке, ждал исполнение приговора в одиночной камере смертников, посетителей, кроме адвоката, не принимал, сирота, воспитывался в детском доме, ранее трижды судим за кражи и разбой, освобождался досрочно за примерное поведение, приличной профессии не имел, на свободе подрабатывал помощником повара в дешевых кафе и ресторанах.
Джозеф, не мигая, из-под лобья смотрел Оленьке в глаза. Взгляд спокойный и открытый. Так смотрят садовники, пчеловоды, пастухи – кто много времени проводит на природе и наедине с собой. Ожидать от такого человека агрессии? Как-то не вязалось с его обликом доброго и большого черного медведя. Или слона.
