Такие как он, одетые в костюмы с галстуками, ходят по воскресеньям в церковь, поют госпелс, прихлопывая и пританцовывая, после службы едят гамбургеры в трапезной, запивают пивом, говорят о делах, о бейсболе и политике. Потом разъезжаются по домам в больших американских машинах. Из него мог бы получиться верный муж, хороший отец, старательный работник, окажись он в правильном месте в правильное время, или, хотя бы, не сверни в неправильную сторону.
У Оленьки был спор со стариком, двадцать лет ждущим казни. Старика приговорили аккуратно в День рождения, когда ему стукнуло шестьдесят пять (захват заложников, убийство инкассатора, поджог машин на паркинге, чтобы отвлечь полицию, а в одной из машин оказалась парочка целующихся школьников, которые не смогли выбраться и сгорели заживо).
Старик доказывал, что какую бы дорогу человек не выбрал: налево, направо, вперед, назад, карма, судьба, кисмет всё равно приведет его к одному и тому же результату. Если суждено быть повешенным, то воды нечего бояться – не утонешь.
Он лежал на тюремной койке, после двух десятилетий ожидания не в силах даже сидеть от страха накануне смертельной инъекции.
Оленька поглаживала его мягкий, давно недействующий орган и убеждала, что каждому человеку дано выбрать свою дорогу и идти по ней, невзирая на обстоятельства. Сильным духом это удается. Слабые часто подвержены внешним условиям – таким необходимо помогать в выборе истинного пути. Встреча с правильным человеком или с женщиной могут изменить всю жизнь, из закоренелого преступника сделать достойного гражданина.
Старик смеялся и надсадно кашлял, его фиолетовый татуированный моллюск вздрагивал и чуть напрягался:
– Дочка, ты говоришь как добропорядочная женщина, которая исправно платит налоги Дяде Сэму, никогда не превышает скорость, возит детей в школу и на футбол, по субботам делает барбекью на заднем дворе. Мой мир – другой. Что для тебя хорошо и правильно, то для меня – глупо и смешно! У нас с тобой очки с разными цветными стеклами!
Яблочный пирог понравился Джозефу больше всего. Оленька замечала, что такое нередко случается в жизни: большие и суровые мужчины по секрету от всех обожают мороженное и шоколад, но скрывают свою тайную страсть, чтобы соответствовать образу грозных и безжалостных суперменов, не разрушать сложившийся стереотип.
– Мэм, кто вызвал у Вас больше всего жалости?
Оленька задумалась:
– Наверное, еврейский ученый, обвиненный в шпионаже и государственной измене.
– Что он такое натворил?
– Продавал русским и китайцам секреты сверхъемких батарей для полетов на Марс. Вместе с планами полетов и компьютерными программами.
Ученый, действительно, вызвал у Оленьки чувство глубокой жалости: гениальный математик и физик, всю жизнь просидевший за книгами и компьютером, в то время как его сверстники играли во дворе, влюблялись, пили пиво, катались на лодках, женились, рожали детей…
Ему было за сорок, когда его “подобрала” “добрая” женщина за пятьдесят лет из синагоги. Она лишила ученого невинности и быстро на себе женила. К свадьбе тому пришлось купить дом, дорогую машину, а после – оплачивать все прихоти новобрачной. За восемь лет совместной жизни секс был у них четыре раза – жена всегда сверху.
Зарплаты гениального физико-математика на широкий образ жизни жены не хватало, и она направила мужа по скользкому и опасному пути, который, в итоге, привел к расстрелу, или газовой камере, или смертельному уколу или электрическому стулу: ученый пока не выбрал, ему было некогда.
В камере смертников ученый писал какие–то формулы в линованную тетрадку, бормотал себе под нос непонятные слова и, похоже, плохо представлял, что его ожидает.
Оленька присела на тюремную койку и предложила сделать ему минет, blow-job по-английски. Ученый никогда про такое не слыхивал. Оленька пробовала объяснить, но он не очень верил. Тогда Оленька взяла инициативу в свои руки, вернее, губы.
Ученый потерял сознание, а когда пришел в себя, попросил еще раз. Потом еще два раза… Оленька старалась… После четвертого минета пощупала пульс бездыханного ученого и позвала надзирателя принести нашатырный спирт, чтобы откачать беднягу.
– Меньше всего сочувствия, – Оленька опередила вопрос Джозефа, – у меня вызвал арабский террорист, переведенный из Гуантанамо в федеральную военную тюрьму. Это нехорошо, все люди имеют право на сочувствие и мы обязаны это сочувствие проявлять, но мне было с ним очень сложно.
В самом начале своей “французской” жизни молоденькая официантка Оленька несколько раз встречалась с этим террористом, тогда молодым бизнесменом, они весело проводили время, а потом он поступил с ней очень плохо. Воспоминания вызывали у нее жгучий стыд и отвращение. Она винила собственную наивность, неопытность и излишнюю доверчивость, старалась забыть, выбросить из головы досадные ошибки молодости, но жизнь время от времени тыкала ее лицом в ту грязь – напоминала…
