Фурше вскладчину приготовили: как же без этого? Я пирожки напекла, остальные женщины тарталетки нарезали, бутерброды – знаете, чтобы удобно без вилок с подноса брать. Мужчины разные вина принесли, Анечка кое-что из своего погребка достала. В общем, все очень культурно и красиво!
Вначале, пока все собирались, слегка закусили – многие ведь после работы ехали. Народу пришло вполне достаточно… Да, в основном, все знакомые. Ну, конечно, и Оболенские, и Прево, и Барбариго и Храмовы… Нет, Голицыных не было – они в Ниццу уехали на выходные. Складных стульев штук сорок поставили; Анечка их в подвале дома хранит – у нее там небольшой складик полезных вещей. …Гардьен поднимал и расставлял, кто же еще? Наверное, Анечка ему приплачивает: какой француз будет вверх-вниз со стульями за спасибо бегать?
Стол для поэта поставили напротив двери, чтобы опоздавшие не мешали. У него коробки с книгами были – сборники его стихов. Да, представляете, из Америки с собой на самолете привез, чтобы продавать и подписывать после выступления… Любителей изящной словесности набралось – полный салон!
А по стенам картины были развешаны, вернее рисунки. Очень даже интересные, Вам бы непременно понравились! Это – художник, друг поэта делал иллюстрации к книгам. И с поэтом к нам в Париж приехал… Черно-белые рисунки… Оказывается, простой шариковой ручкой, но очень оригинальные! Я и не предполагала, что этой ручкой можно так рисовать: тени глубокие, а полу-тона мягкие. В молодости, до замужества, я ведь тоже рисовала, даже в Академию ходила, так что понимаю немного…
Я слегка задержалась в дороге: ехала на такси, но пробки были ужасные – час пик, знаете, так что вышла из машины возле Шатле и дальше на метро добиралась.
Ну, вот, в салоне – стол с книгами перед камином, стулья рядами – напротив, а закуски – в другой комнате, чтобы не смешивать “божественный дар с яичницей”. Ха-ха… Я присела во втором ряду справа – и поэта хорошо видно, и картины, да и публику. А возле меня у прохода художник сидел, скромно так: вечер все-таки поэта, а не его.
Анечка поэта представила; он, оказывается раньше в Москве физиком был, при Брежневе уехал. По еврейской визе, конечно… А как тогда еще можно было уехать? Стихи он читал с выражением… Нет, не как артисты читают, а как поэты – с подвыванием… Это я образно, условно так называю. Целый час читал, иногда воды попить наливал из графина. Да, графин у Анечки красивый, с серебром… Стихи? Хорошие, символические, с аллегориями…
В конце аплодисменты были, потом вопросы задавали, самые разные: про жизнь в Америке, про других поэтов, про рифмы… Отвечал с юмором, неглупый человек, скажу я Вам, мне понравился. И мужчина видный – высокий, нос орлиный, лысина, правда, но глаза горят! …Нет, ну что Вы, голубушка, скажите тоже – годы не те…
Так вот, после вопросов-ответов он стал свои книжки подписывать тем, кто купил. Недорогие… Я тоже одну купила, с иллюстрациями. Он мне подписал: “Очаровательной Ирэн на добрую память о нашей незабываемой встрече!” Очень галантно! Затем я к художнику подошла; он мне тоже подписал и прелестный букетик нарисовал – потом Вам покажу. Я поблагодарила и встала рядом у стенки.Все со стульев поднялись, спешили к поэту, потом к столу с закусками – суета, одним словом. Стою, книгу листаю… Рисунки на стенах решила позже рассмотреть, когда свободнее будет.
И тут подходит к художнику этому Олег, не помню его фамилию. …Нет, не москвич, наоборот, откуда-то из глубинки… Он Вам еще рамку для картины склеивал и в нашей церкви когда-то по зданию работал… Да, верно… Мимо меня прошел, плечом задел и даже не извинился! Я холодно от него отвернулась и не поздоровалась – очень мне его вид не понравился: недобрый и опасный.
Он встал напротив художника, близко так, и говорит хриплым голосом:
– Вот, значит, кто адресат…
На него оборачиваться стали, а художник тихо ему ответил, только я слышала:
– Выйдем или здесь скандалить будете?
Вдруг Олег размахнулся, чтобы художника по лицу ударить. Художник только голову отклонил, и Олег со всей силы в стену попал, даже вскрикнул от боли. Один рисунок в рамке со стены сорвался, стекло разбилось, осколки – по анечкиному паркету!
Тут все, кто был в салоне, переполошились, а я-то совсем рядом стояла! Олег еще ударить пробовал, но всякий раз промахивался. Какой страх на меня напал!
Позже, когда я домой приехала, валерьянки с коньячком выпила и успокоилась, поняла: художник-то, оказывается, и обо мне заботился, чтобы не пострадала – то руку Олега отклонял, то поворачивался – вот Олег и молотил по воздуху. Даже ногой пытался пнуть, а художник ногу его остановил и толкнул несильно, Олег чуть не упал: за камин схватился.
Ой, голубушка Нелли Альфредовна, тут самое страшное началось! Олег достал револьвер – представляете, у него под мышкой в кобуре висел, и выстрелил в художника! Тот нагнулся и пуля в зеркало попала. Какой шум поднялся! Женщины заголосили, мужчины кричали, чтобы все на пол ложились… Крик, визг, люди на пол попадали… Паника невероятная!
