Нежность, которую она дарит, не сравнима ни с чем. Каждое ее прикосновение – небесный шелк, каждый поцелуй – поцелуй феи, будто в первый и последний раз в жизни. Наши ласки напоминают игры детей природы – нет ложного стыда или условностей, нет предрассудков и запретов. Мы едины в нашей страсти, понимаем, принимаем, доверяем друг другу.
Ольга Владимировна удивительно тонко чувствует мое тело, малейшее желание, умеет довести меня до состояния невероятного экстаза! Я растворяюсь в ней, в ее любви… Пальцы, губы, язык, соски ее небольших грудей, живот, мягкие ступни, нежные колени – все приносит мне непередаваемое, неописуемое наслаждение! Не подозревал в себе высокий накал телесных чувств, считал себя простым, незамысловатым, невзыскательным в этой области мужчиной, быстро засыпал, “добившись своего”.
Ольга Владимировна открыла для меня, что самое главное только начинается, когда я думал, что все сделано и цель достигнута. После “кульминации” (по моим прежним представлениям), когда я откидывался на подушки, готовый задремать, Ольга Владимировна начинала потрагивать, поглаживать, покусывать, поласкивать своими удивительными губами и языком, доводила меня (вернее, мое альтер эго, назовем его так) до состояния нирваны, экстаза, безумства! Я кричал, рычал, бился в конвульсиях, готов был умереть каждую минуту от наслаждения. И это после “извержения”, когда альтер эго принимало свои обычные размеры и плотность.
Никогда не испытывал, не слышал, не читал и не предполагал, что такое возможно!
Ольга Владимировна, моя нежная Оленька, открыла во мне новые, неизведанные способности. Ободренный ее пониманием и доверительностью, я, робея, начал пробовать, о чем смутно мечталось с юношеских лет и позже, когда немного узнал женщин. Она не стеснялась моих вопросов и предложений, ободряла, если я сомневался в чем-то, заверяла, что ей приятно со мной всё (подчеркнуто мной).
Я почувствовал в себе некий талант быть наедине с женщиной. И с какой женщиной! Ее мягкость, податливость, а подчас умное руководство помогли мне скинуть оковы патриархальных правил и нелепых “приличий”. У меня теперь получается приводить Ольгу Владимировну к состоянию, близкому моему. Я испытываю восторг и восхищение, когда вижу, как у нее закрываются глаза от возбуждения, как приходит первая волна, вторая, как на нее обрушивается небесный купол страсти, ее прекрасное тело содрогается в упоении, с губ срываются несвязные восклицания, она кусает подушку, бьется почти в истерике…
О-о-о-о-х! Трудно передать словами, что способна выразить только музыка. Пальцы не держат перо, руки опускаются, дыхание прерывается…
Как мне скорее увидеть ее? Где она? Не могу дождаться ее звонка!
17.
Сегодня она призналась, что давно чувствует любовь ко мне, но не решалась открыться: с детства ее приучили не говорить о сокровенных чувствах.
Боже, как я счастлив! Небо, услышь мой радостный клич: “Она любит меня!!!”
Оленька сказала, что нам надо серьезно поговорить о будущем. Что ж, я готов! Готов ко всему.
18.
Катастрофа! Нет, не с моей ненаглядной Ольгой Владимировной, Боже упаси, а с Мансардой.
Позвонила Анна Сергеевна (в последние недели я совсем забыл про нее, но любовь все извиняет), сообщила, что из Америки неожидано возвращается владелец Мансарды и просит ее освободить. Черт бы его побрал! Что ему не сидится в треклятом Нью-Йорке? Куда мне теперь деваться? Всего два дня на поиск нового жилья и переезд, а я успел обрасти хозяйством, вещами, книгами, мелочами кое-какими.
Предупредил по телефону мою дорогую Оленьку, Ольгу Владимировну. Она расстроилась, даже малость всплакнула от неожиданности. Я пообещал быстро все устроить, чтобы через пару дней мы могли бы чаевничать на новом месте…
19.
Все кончено. Пустота и беспросветность.
В спешке переезда я забыл на стене Мансарды православный календарь. Человек я не слишком религиозный, но приятно иметь в чужой стране что-то из дома. Не хотел также, чтобы незнакомый человек выкинул в мусор эту памятку о России.
Кое-как по телефону на своем убогом французском объяснил проблему и попросил разрешение забрать календарь. На мой долгий монолог человек, приехавший хозяин Мансарды, ответил только: “О’кей”, и повесил трубку.
Я мялся, сомневался, когда лучше зайти: утром, днем или вечером, наконец, решил идти прямо после звонка: он точно дома.
От меблированной комнаты, что я снял, до Мансарды – пятнадцать минут на метро. Я степенно поднялся по лестнице – российский писатель, не кто-нибудь, и постучал в хорошо знакомую дверь.
Мужской голос резко спросил в чем дело. Я начал объяснять, что мы разговаривали пол-часа назад, и что я пришел забрать мой календарь. Закончить фразу не успел – дверь приоткрылась и мужская рука протянула мне календарь.
Человека за дверью не разглядел, но сквозь узкую щель успел увидеть: на складном стуле сидела, закрыв лицо руками, Ольга Владимировна, сквозь ее пальцы струились слезы. Дверь захлопнулась, я стоял в оцепенении.
Не помню, как я вышел на улицу, где был, что делал.
