Лицо Таира резко сливается с моим. По-другому это не объяснить. Непродолжительно давит лбом в переносицу, затем, после агрессивного смещения, от которого я приглушенно взвизгиваю, скулой на скулу, губами на губы. Если бы не бушующая между нами ярость, решила бы, что он желает меня поцеловать, и воспользовалась ситуацией. Но сейчас напор настолько сильный, что у меня болят лицевые кости и стирается о зубы слизистая. Воспаленная жесткой щетиной кожа пылает и жжет. Дыхание обрывается, а возобновившись, становится хрипящим и одновременно свистящим.
— Все, что я делаю с тобой и для тебя — никак не связано с твоим отцом. А то, что совершаю для него и против него — не связано с тобой. Два разных берега. Так тебе понятно? Уясни ты, блядь, наконец, — эта грубая и надрывная речь буквально врывается в меня. Парализует, останавливая абсолютно все процессы. — Сначала была ты, потом — он. Запомни это, мать твою, на будущее! Обязательно запомни.
— Больно… — все, что могу выдохнуть севшим и сдавленным голосом. Приходится отмереть, иначе он меня просто придушит. — Больно…
Тарский отстраняется, но продолжает удерживать меня у стены руками. Давит на плечи настолько, что у меня физиологический лордоз исправляется. Затылок в одну линию с задней частью шеи выравнивается и поясничный прогиб исчезает.
Остеопат, блин!
— В Москве было легче… — роняю я сердитым и одновременно плаксивым тоном. — Я хочу домой!
— В Москве было проще, потому что ты слушалась. А здесь… Ты забыла главное правило, Катя, — его голос садится, но силы своей не теряет. Дожимает меня до критического состояния. Сердце с переменным успехом выполняет свои функции. — Я говорю — ты делаешь. Если я говорю: «Не смотри» — ты закрываешь глаза. Если говорю: «Не дыши» — ты прекращаешь дышать. Если говорю: «Падай» — ты, мать твою, падаешь.
Каждой фразой припечатывает. Врывается, ломая остатки сопротивления. Смотрю, слушаю и впитываю неуправляемые волны его эмоций. Стоим нерушимо друг против друга, даже когда Тарский замолкает. Не разрываем зрительный контакт. Оглушающе громко и удушающе часто дышим.
Значительно позже, совершив медленный и глубокий вдох, отступает. Прикрывая веки, разворачивается и шагает в комнату.
Отмираю и я. В попытках восстановиться, так же планомерно перевожу дыхание. И… несусь следом за ним.
— Ты меня запутал! Что значит то, что ты сказал? Почему так говоришь, словно не зависишь от моего отца? Какого черта тогда мы тут делаем? Таи-и-и-р-р?
— Иди к себе, Катя, — произносит разительно тише и спокойнее, чем выдавал до этого. Я не двигаюсь, но и сказать что-то как будто не решаюсь. Тогда Тарский оборачивается и рявкает так, как никогда прежде не слышала: — Я сказал, убирайся!
Саму себя скоростью, с которой улепетываю, удивляю. Не знаю, что именно меня так подгоняет. Наверное, я просто чувствую, когда хватит. Дальше нельзя, убьет.
Похоже, Таир сегодня исчерпал все резервы самоконтроля. И я не знаю, как к этому относиться.
На следующий день долго не решаюсь показаться из спальни. До сих пор внутри все узлами завязано. Спала ужасно, дикость мутная снилась. Так хотелось, как раньше, прибежать к Гордею под бок… Но нельзя. И сейчас оттягиваю момент новой встречи, что мне в принципе не свойственно. Этот Тарский все на свете спутал! Все раздробил и смешал… Нет сил ни за, ни против кричать. Страшно. Только и страх этот необычный.
Чего я боюсь? Того, чего и хочу. Чего же?
Сердито вздыхаю и принимаюсь одеваться. Голова, конечно, не прекращает варить.
Что за неотключаемый аппарат!
Ну, ладно, если хорошо подумать… Не убьет же меня Таир?! Не убьет. Просто… Этот страх — нечто неосознанное, мной неизученное. И он гораздо выше примитивного инстинкта выживания. Нечто слишком объемное. Если дам волю, назад уже не спрячу.
Измаявшись от бездействия и тревоги, решительно выбираюсь из своего заточения. Сразу же нарываюсь на Таира. Он защелкивает ремень, бросает на меня быстрый цепкий взгляд и, без каких-либо приветствий, принимается застегивать манжеты. Сосредотачивает на этом все свое внимание.
— Папа не звонил?
Соединяя в крепкий замок руки, нервно переминаюсь с ноги на ногу.
— Нет.
— И не писал?
— Нет.
— Два месяца… — вздыхаю с досадой. Осознаю, что снова ною, повторяю одно и то же, развиваю головняк, но не могу остановиться. — Сделай что-нибудь, — стараюсь лишь, чтобы это звучало как просьба, а не истеричное требование.
— Как только будут какие-то новости или изменения в плане, я тебе сообщу, — невозмутимо отбивает Тарский.
— А сейчас типа все идет по плану?
Смеряет меня каким-то странным взглядом, словно я — глобальная экологическая катастрофа, которая, если ее не остановить, грозит уничтожить все живое на планете.
— Относительно.
Я бы могла извиниться за то, что не послушалась его в ресторане, потому как, вопреки всем обидам, чувствую себя виноватой. Однако существует одно огромное «но» — его ночная отлучка. Вспоминаю, и внутри острая лопасть проворачивается, постепенно дробя меня в фарш.
