– На маскараду? – спросил привычный ко всему петербургский извозчик, поглядев на нас. – Это что. Я на прошлой неделе чертей с рогами возил. Хорошие господа, полтинник накинули.
«Стражами» были две Смерти с косами в руках, черная и белая. Они стояли у входа в особняк. Редкие вечерние прохожие, завидев в свете фонаря этаких привратников, от греха переходили на другую сторону улицы.
Меня пропустили без помех, проверив приглашение. Мари скинула плащ, лихо крутанулась, продемонстрировав спину и ноги в раскрывшемся разрезе. Вызвала полное восхищение и одобрительное присвистывание.
– На территорию проникли, – констатировала она вполголоса. – Пока ничего не предпринимаем, осматриваемся. Далеко от меня не отходите.
Лестница черного мрамора с эбеновыми перилами в виде змей вела на галерею бельэтажа.
Как и в доме Хвощовой, на стенах не было места, свободного от полотен. Некоторых художников – или очень похожих, черт их разберет – я уже видел в коллекции Алевтины Романовны. Но на произведения современного искусства я едва взглянул. Люди, прогуливавшиеся меж колонн и арок, были намного любопытней.
Мне встретились палач в кровавом одеянии, висельник с веревкой на шее, очень высокий человек с отрубленной головой под мышкой (я не сразу разглядел отверстия для глаз на рубашке), пара вампиров, запутавшийся в сетях утопленник, жертва расстрела с зияющими ранами.
Еще больше меня заинтересовали дамы. Мари Ларр верно продедуктировала, что под «эпатажем» следует понимать оголение. И по этой части здесь имелось на что полюбоваться. Глубочайшие декольте всех фасонов и рисунков мне скоро примелькались, но я увидел сначала полностью обнаженную левую грудь, затем правую, потом сразу обе – у пухлой барышни, чье лицо закрывала маска. Правда, сосцы были заклеены сверкающими звездами из фольги.
Больше всего покойников мужского пола собралось, однако, около эффектной брюнетки, облаченной в застегнутое по самое горло платье – но оно было из совершенно прозрачной, невесомой ткани, и нижнее белье отсутствовало.
Я слышал, как ведьма в черном домино тихо сказала Офелии с вплетенными в волосы кувшинками:
– По части скандалезности Иду не переплюнешь.
– Было бы что показывать! – прошипела героиня Шекспира. – Все уже видели ее чахлые прелести на пресловутой картине. Товар второй свежести!
Я бы охотно еще полюбовался товаром второй свежести, но нельзя было отставать от Мари.
Мы оказались в зале, отведенном сплошь под кубы, круги, квадраты. Я бы ни за что не смог их отличить от точно такой же геометрии, которую видел в доме Хвощовой.
– Помилуйте, ведь это Брак! Настоящий Брак! – Весьма упитанная дама в маске «мертвая голова» показала мне на одну особенно отвратительную мазню.
Я кивнул:
– Конечно, брак. Удачей такое назвать трудно.
Она посмотрела на меня с уважением.
– Вы находите эту работу слабой? Боже, ведь вы Бенуа! Я узнала вас по блеску глаз!
Меня выручила Мари.
– Он мой, я тащу его в омут! – зловеще пророкотала она, схватила меня за руку и потянула.
Шепнула:
– Не вступайте ни с кем в разговоры. Что-нибудь ляпнете и выдадите себя. Нужно продержаться до начала мистерии.
– Какой еще мистерии?
– Понятия не имею. Все о ней говорят. Вероятно, концерт или действо. Оно будет происходить вон за теми дверями, в каком-то «зале Моро». После того, как запустят публику, мы побудем там немного и незаметно ретируемся.
Через несколько минут двери, на которые она показала, распахнулись под звуки струнного квартета, исполнявшего неизвестное мне произведение, которое я бы назвал «Сонатой ногтя по стеклу».
Вслед за остальными мы вошли в темно-пурпурный зал под прозрачной крышей, над которой очень эффектно мерцали майские звезды. Впрочем, не исключаю, что они были искусственные, наклеенные на стекло.
Люстр не было, светились лишь картины, озаренные невидимыми лампочками.
– А, имеется в виду, что здесь висят работы Гюстава Моро, – заметила Мари, озираясь. – Крикливый художник, не в моем вкусе.
Мне же полотна понравились. Они были мрачные и темные, даже страшноватые, но уж всяко лучше хвощовского Монсарта. Светоносных фей, огнедышащих драконов, увешанных алмазами принцесс и златопанцырных рыцарей, я думаю, рисовать потруднее, чем малевать танцующих вакханок.
Посередине залы находилось что-то вроде помоста или сцены, закрытой портьерами.
Скрипки заиграли громче (если этот пилёж по нервам можно было назвать игрой), и занавес раскрылся.
На троне из черепов сидел Кащей Бессмертный в расшитом кафтане, в алых сапогах с загнутыми носами. Все захлопали, закричали: «Зибо! А вот и Зибо!». У меня за спиной заспорили, кто автор древнерусского костюма – Билибин или Кустодиев.
Кащей приподнял жемчужный венец, словно шляпу, поклонился. Картавым голосом провозгласил:
– «Бал мейтвецов» начинается! «Чёйное па-де-де» исполняют те, кого пьедставлять не надо!
– Чьё па-де-де? – спросил я.
Но на сцену, с которой проворно спрыгнул хозяин дома, выбежали танцор и танцовщица во всем черном, и я понял: «Черное па-де-де».
