Надо признать, что балетный номер смотрелся очень недурно. Чувствовался высочайший класс искусства. А всё же было в этом танце нечто странное. Ноги балерины показались мне чересчур мускулистыми, а плечи ее партнера слишком узкими. И еще я не мог взять в толк, отчего зрители покатываются со смеху. Лишь когда барышня с неописуемым изяществом закрутила фуэте и кто-то крикнул: «Браво, Вацлав!», я вдруг сообразил, что в паре перепутаны роли. Он – это она, а она – это он! В пачке, на пуантах, с бантом на накладных волосах был мужчина, а в трико – плоскогрудая, узкобедрая женщина!
Потом вышел оркестр приговоренных к смерти – во всяком случае именно так я объяснил себе наряд музыкантов, вместо фраков облаченных в тюремные робы и со свечками в руках. Свечки они установили на пюпитрах и заиграли нечто чрезвычайно немелодичное, нагонявшее мизантропию. Лишь в одном месте музыка вдруг обрела стройность, и то ненадолго.
– Как гениально Малер спародировал здесь сиропную водичку Чайковского, – донесся до меня восторженный шепот.
Мне не смешно, когда маляр презренный мне пачкает «Мадонну» Рафаэля, подумал я.
– Не пора? – тихо спросил я у Мари.
Мною начинало овладевать нетерпение. Если уж нам предстояло рискованное предприятие, то поскорее бы!
– В перерыве между номерами, – шепотом ответила она. – Иначе обратят внимание.
Исполнение композиции гениального Малера длилось невыносимо долго. Когда наконец мучение закончилось и все захлопали, мы потихоньку стали перемещаться к выходу.
До моего слуха долетали обрывки разговоров, смысл которых по большей части был загадочен.
В одной группе жарко обсуждали – если я не ослышался – бродячих собак. Двое господ в саванах спорили о каких-то «мирискусниках», кто они – трупоеды или калоеды. Потом некто иссиня-бледный, с волосами до плеч, краше в гроб кладут, с обидой воскликнул: «От акмеиста слышу!».
С другой стороны через пестрое сборище навстречу нам так же неторопливо двигался хозяин, приветствуя гостей, говоря каждому пару слов, целуясь с дамами и пожимая руку кавалерам. Мне не понравилось, что каждый, кто был в маске, приподнимал ее, показывая свое лицо.
– Поторопимся, пока он нас не перехватил, – нервно сказал я.
Мы были уже у самой двери, когда сзади раздалось:
– Какой умопом’ачительный вы’ез! Кто вы, п’ек’асная Каллипига? С кем вы?
– Вы переборщили с нарядом, – процедил я. – Теперь выкручивайтесь.
Мари остановилась, а я тронулся дальше, будто меня это не касалось.
Но моего плеча коснулась рука. Покосившись, я увидел огромный алмаз, сверкавший на костлявом пальце.
– Ну-ка, ну-ка, кто это у нас?
Обернувшись, я опустил голову и обреченно прошептал:
– А вы угадайте.
Поскольку я оказался за спиной у Мари, мой взгляд остановился на ложбинке между ее ягодицами и не мог оторваться от этой картины, но мысль лихорадочно билась. Пуститься наутек? А «стража» у выхода?
– Судя по фигу’е… – протянул Зибо, глядя на меня снизу вверх (вблизи он оказался низкоросл и субтилен). – Макс, это вы?
Я вспомнил, что читал где-то, будто основатель династии Бобковых, дед этого изломанного хлыща, пришел в Санкт-Петербург в лаптях. Как же быстро скисает русский квас, если насыпать в него медных монет…
– Нет-нет, вы – Мейей’хольд. Ну конечно!
– Холодно, – просипел я и слегка толкнул Мари в спину: выручайте!
– П’аво, я те’яюсь, – улыбнулся Кащей и протянул руку, чтобы приподнять мой колпак.
Мари шлепнула его по запястью:
– Даю подсказку. «Дворняжкой не был у бобковых он отродясь, чай не таковский».
– А-а, это вы, enfant terrible! – засмеялся хозяин. – «Я люблю смот’еть, как уми’ают дети». Это де’зко и талантливо. Ну, а ваша ‘усалка кто?
– Та, кто может утянуть на дно.
Мари оплела меня руками, положила голову на мое плечо.
Зибо поднес к губам зеленую прядь ее фальшивых волос, поцеловал.
– Лучше утяните меня. Я совсем не п’очь быть утопленным вашими ‘учками.
Я издал угрожающее рычание – на мой взгляд, грубиян-футурист повел бы себя именно так. Схватил Мари за плечо и уволок прочь.
– Вы слышали, что он сказал про детей? – шепнул я ей на ухо. – Невероятно!
Она ответила:
– Как раз вполне типично. Маньяки подобного склада, совершив убийство, еще долго потом находятся в ажитации, не могут думать ни о чем другом и, бывает, сами себя выдают, проговорившись. Кажется, мы на верном пути.
По дому, весьма обширному, с множеством коридоров и поворотов, Мари вела меня уверенно.
Шум голосов остался позади. Мы были одни.
– Спальня за углом налево, – пробормотала сыщица.
Толкнула высокую белую дверь. Нащупала на стене выключатель.
Я увидел постель под балдахином в виде китайской пагоды. Стены были похожи на иконостас – так плотно висели там картины. Они занимали и весь потолок.
Стиль и манера одни и те же: нечто бледное, меланхоличное, навевающее зевоту. Для спальни, пожалуй, в самый раз. Посмотришь, и глаза сами собой слипаются.
– Пюви де Шаванн, – произнесла нечто непонятное Мари, повертев головой.
Показала на золотое, рельефное панно в противоположном конце просторного помещения:
– А вот и «Врата рая». За ними таинственная «Храмовая зона». Нам туда.
