– Полицейский, – объявил я. – Господин Бобков, вы подозреваетесь в похищении и убийстве вашей двоюродной племянницы Дарьи Хвощовой. Имеющихся здесь улик, – я обвел рукой комнату, – более чем достаточно, чтобы потребовать у вас объяснений!
– Я похитил? И убил? Я?! – очень правдоподобно изумился хозяин.
– Да, из ненависти к ее матери. В отместку за то, что она увела у вас художника Монсарта.
На костлявой накрашенной физиономии декадента появилось весьма неожиданное выражение – досады.
– Чё’т! – простонал Зибо. – Какая к’асивая, какая великолепная идея! Почему она не п’ишла мне в голову! Я же действительно мог сам ук’асть у тва’и единственное, что ей по-настоящему до’ого – как мне был до’ог мой Ан’и! П’икончить и п’ислать Алечке в виде посылки. Отк’ывает она ящик, а там ее чадо, ’азук’ашенное как то’т. Ах, какая художественная акция могла получиться! Но девчонку, к сожалению, ук’ал не я.
– А кто же тогда? – спросил я, не веря ни единому его слову. – Или мы потолкуем об этом в полиции, на допросе?
Но Бобков нисколько не испугался.
– П’едставьтесь-ка, суда’ь, – потребовал он. – Вы из какого под’азделения? Кто ваш начальник?
Я молчал. Проникнув в дом тайным образом и затеяв обыск безо всякого ордера, я никак не мог перевести объяснение в официальное русло.
– Не желаете гово’ить? Ничего. Сейчас я это выясню. Позвоню Валентину Анатольевичу, – назвал он по имени директора Департамента. – Мы хо’ошо знакомы, он пользуется моей ложей в Александ’инском теат’е. А вы с вашей инте’есной спутницей извольте оставаться на месте. Вп’очем, я позабочусь, чтобы вы никуда не исчезли.
Он повернулся к коридору и во весь голос закричал:
– Эй, Мустафа! Кликни людей, а сам иди сюда. Живо!
Дожидаться неведомого Мустафу я не стал. Оттолкнул Бобкова и ринулся к двери, на бегу натягивая колпак. Мари обогнала меня, схватила за руку.
– Не туда! За мной, там окно!
В конце коридора действительно была штора.
Я рванул створки, перегнулся. Слава богу, внизу виднелась крыша сарая или какой-то пристройки. Я спрыгнул. Отшиб ноги, но не упал. Жесть гулко загрохотала.
В следующее мгновение рядом оказалась Мари, произведя гораздо меньше шума.
– Во двор. Потом через ограду на улицу, – быстро сказала она.
Подошла к краю. Исчезла.
Я предпочел повиснуть на руках и лишь потом соскочил наземь. Мы перебежали через открытое пространство. Давненько не лазил я через заборы, но кое-как справился.
Моя сообщница ждала меня на той стороне.
Ночная улица была пустынна.
На всякий случай мы пробежали два квартала и завернули в какую-то подворотню. От непривычки к подобного рода упражнениям я задыхался.
Мари сначала сердито процедила что-то нерусское, на букву «ф» – полагаю, выругалась, а потом еще ударила кулаком по стене. Всегдашняя холодность ей изменила.
– Выстрел мимо цели! Зибо не причастен к похищению!
– Неужели вы ему поверили? – поразился я. – Он же сам куражился перед Хвощовой: что ей теперь некому оставить свою коллекцию. Говорил: око за око. И вы видели «Храм ненависти».
– Да, он знает про похищение и злорадствует. Но это не его рук дело.
– Почему вы так уверены? И откуда он может знать?
Мари Ларр вынула и показала мне бумажку – одну из тех, что давеча просматривала.
– У него в доме Хвощовой шпион, кто-то из прислуги. Шлет донесения. Вот записка, помеченная прошлой субботой. Здесь написано… Посветите-ка.
Она прочла: «Вчерась ихний шофер шептался с кухаркой Настасьей, которая ему полюбовница, что дочка ихняя Дарья ни в какой не в санатории, а скрадена неизвестными злодеями и невесть куда подевалась, а только строго-настрого велено никому о том не сказывать». Вот вам и разгадка. На следующее утро после получения записки Зибо приехал на стройку и начал глумиться над несчастной матерью. Получается, мы снова в тупике, – резюмировала Мари Ларр.
Я уныло прибавил:
– И к тому же заварили кашу, которую еще неизвестно как расхлебывать.
C воспоминаний и счета шагов меня сбивает крик.
Во дворе, за окном, луженая глотка вопит:
– Не спать! Не спать на посту, гнида!
Матерная брань.
Голос в ночной тиши гулок, его подхватывает эхо.
Я закрываю уши ладонями. Мир дик, груб и жесток, от него не спрячешься. Но можно на время о нем забыть. Нырнуть в прошлое.
И я это делаю.
Снова начинаю:
– Раз, два, три…
Меня здесь уже нет. Я там, на ночной улице Васильевского острова.
Мы вышли из подворотни, погруженные в мрачные мысли, – навстречу истошному воплю.
Припозднившаяся парочка, перед которой из закоулка вдруг выплыли привидение с клыкастой пастью и косматая ведьма с мерцанием вокруг глаз, попятилась. Кавалер уронил тросточку и постыдно кинулся наутек, бросив свою спутницу, а та села на корточки, закрыла лицо руками и завизжала на всю улицу.
– Вам нечего бояться, сударыня, – уверил ее я, но не думаю, что меня услышали. Надо было побыстрее отсюда убираться.
Проблема, однако, состояла в том, что куда бы мы ни повернули, рано или поздно кто-то шел навстречу, и всякий раз это завершалось криками.
