– Всё это плохо кончится, – сказал я. – Или мы встретим беременную и у нее случится выкидыш, или кого-то хватит удар. Нужно взять извозчика.
В субботнюю ночь пролеток на Большом проспекте хватало, но эффект был тот же. Балахон с колпаком я снял, оставшись в жилетке, но при виде фосфоресцирующего лица мадемуазель Ларр лошади всхрапывали, а ваньки крестились и взмахивали кнутом.
– Смойте светящуюся краску, – потребовал я. – Иначе нас никто не посадит, а скоро разведут мосты, и мы останемся на острове до утра.
– Да где же? Это не Лондон, общественных уборных тут нет.
Я предложил спуститься на набережную, умыться невской водой.
Так мы и поступили.
Присев на ступеньки, Мари тщательно протирала лицо платком, смачивая его в реке.
Разговор наш был мрачен.
– Бедная Алевтина Романовна не утешится даже местью, – говорила Мари. – Потеря дочери это ужасно, но еще страшнее неизвестность. Жива девочка или нет? Что с нею произошло? Неужели просто исчезла – и всё? Навсегда? Вот мысли, которые иссушают несчастную женщину. Это мука, которой никому не пожелаешь…
– Что же все-таки произошло с Дашей? – в десятый, наверное, раз повторил я. – Уже ясно, что похитили ее не ради выкупа. За полтора месяца никто от Хвощовой ничего не потребовал. Месть, выходит, тоже ни при чем.
– Остается самая жуткая версия. Не просто наиболее вероятная, но, увы, теперь единственная. – Мари сдернула свой зеленый парик, бросила его в реку, и он закачался, словно по Неве, в самом деле, плыла русалка. – Даша стала жертвой полового маньяка. Чем-то его привлекла именно эта девочка. Некий триггер включил манию.
– Кто включил?
– Триггер, спусковой крючок. Если мы хотим найти и наказать преступника…
– Очень хотим, – свирепо перебил я.
– …Нужно попытаться определить, что стало этим триггером. Тогда, может быть, удастся выйти на другие сходные случаи и потянется какой-то след. Чем могла привлечь маньяка именно эта девочка?
– Может быть, тем, что ее в шесть лет наряжали, как барышню – в длинное платье, шляпку, туфли на каблуках? Помните, Хвощова нам про это рассказывала? Вдруг в полицейской картотеке есть случаи, когда нападали на маленьких девочек, одетых по-взрослому?
Предположение показалось мне самому очень правдоподобным, но Мари даже не повернула головы. Она пристально глядела на пару уток, привлеченных плавающим париком.
– Вы слышали, что я сказал?
Мари повернулась. Ее брови были сдвинуты.
– Мое лицо больше не светится? Тогда едемте к Хвощовой.
– Сейчас, среди ночи? Но зачем?
– Потом объясню. Сначала нужно кое-что уточнить.
Хозяйка дома вышла к нам в пеньюаре. Я стал извиняться за ночное вторжение, но Алевтина Романовна меня оборвала:
– Я не спала. Я по ночам никогда не сплю. Не получается. Что случилось? Почему у вас такой вид?
Вид у нас с Мари действительно был экстравагантный, но всё же в меньшей степени, чем прежде. Я – в брюках на подтяжках и одной рубашке; она – в моей жилетке, надетой поверх русалочьего платья, чтобы прикрыть декольте.
Но и вид Алевтины Романовны меня потряс – отнюдь не ночным нарядом. С апреля я с нею ни разу не встречался и едва узнал в изможденной, полуседой, бледной женщине былую богатыршу. Мое сердце стиснулось от жалости.
– Я знаю! Вы добыли твердые доказательства против Зибо! – хищно проговорила Алевтина Романовна. Лицо ее исказилось от ненависти. – Только попробуйте, Гусев, помешать возмездию! Я вас уничтожу!
– Нет, Бобков оказался ни при чем. Он не имеет отношения к похищению…
Хвощова ахнула.
– Вы что-то узнали про Дашу? Говорите! Не мямлите! Что угодно, но только не эта бесконечная мука.
Ее запавшие глаза моментально наполнились слезами. Алевтина Романовна была готова услышать ужасную весть.
– У госпожи Ларр есть новости, – пробормотал я и сделал два шага назад, будучи не в силах выносить этот взгляд.
Пока мы ехали на Сергиевскую, Мари не сказала ни слова, а я не задавал вопросов, чтобы не сбить ход ее мысли. Ну и по слабости характера. Открытие, до которого сыщица дошла каким-то неведомым мне образом, могло заключаться лишь в одном: Мари со всей достоверностью вычислила, что девочка мертва. Я не торопился узнать подробности. Мне не было любопытно. Мне было невыносимо грустно. Конечно, надежды давно уже не оставалось, но ведь бывают и чудеса…
Моя напарница сказала нечто совершенно неожиданное:
– Расскажите про Банни и Пигги.
– Про что?
– Про плюшевых зайца и поросенка. Которые были с Дашей во время визита в больницу.
Хвощова потерла глаза, словно хотела проверить, не снится ли ей всё это. Однако стала отвечать:
– Это Дашины любимые игрушки. Она с ними не только в больницу ездила. Она с ними вообще никогда не расставалась. Дома сажала за стол. Ночью брала в постель. На прогулках носила в специальной сумке, которая висела у нее на шее. Разговаривала с ними. Упаси боже забыть кукол при отъезде – с Дашей происходила истерика. Один раз нам пришлось возвращаться за ними с вокзала… Но почему вы об этом спрашиваете?
