В те годы секретная лаборатория N№ 3, которую возглавлял Алиханов, впоследствии была преобразована в Институт теоретической и экспериментальной физики (ИТЭФ), занималась теми же урановыми проблемами, что и лаборатория N№ 2, ставшая Курчатовским атомным центром.
Разница в том, что первая атомная бомба заявила миру о ядерной состоятельности Советского Союза в 1949 году, а первое испытание водородной бомбы – ещё более ужасающего создания человеческого разума (или – безумия?) – произошло в 1955 году.
Именно тогда академики Алиханов, Курчатов, Александров и Виноградов обратились к партийному руководству страны с письмом, в котором предостерегали ЦК от использования этого супероружия, грозящего миру полным уничтожением:
«Нужно все разногласия между мировыми державами решать только политическими методами. Нужна новая международная политика. Новая война становится просто невозможной».
По-своему приняли и поняли значение этого документа наши горе-политики. Маленков поддержал пацифистскую озабоченность учёных. Хрущёв письмо придержал и в нужный момент использовал его как «политическую близорукость» Георгия Максимилиановича Маленкова и без жалости сверг товарища по партии.
Вернёмся мысленно на заседание того Политбюро, где утверждалась кандидатура научного руководителя атомного проекта. Я представляю тот «священный» ужас на лицах и в глазах членов сталинского Политбюро, когда вслух было произнесено имя и отчество Алиханова: Абрам Исаакович. Читателям нового демократического общества взять в толк истоки этого ужаса не под силу: что из того, что у Алиханова лицо «кавказской национальности»?
Что из того, что он имеет имя и отчество, наоборот, – явно не «кавказского происхождения»? Но в те, уже теперь далёкие годы, значение имело всё, вплоть до формы носа и ушей. Да и на собеседовании Алиханов вёл себя слишком уж независимо, был беспартийным, что вообще считалось недопустимым для советского учёного такого ранга.
В институте, которым руководил Алиханов, отсутствовала субординация: общаться с коллегами можно было в любое время. Такой «разгул демократии» в советском учреждении был чуть ли не вызовом существующим порядкам и самому государственному строю.
И ещё значительный, почти криминальный штрих: в институте Алиханова работал один из самых крамольных советских диссидентов, доктор физико-математических наук Юрий Орлов. Не помогали бесконечные «чистки»: Алиханов умел держать удар.
Ему «простили» всё: и имя-отчество, и кавказскую внешность, и независимость, и беспартийность, и Юрия Орлова (до поры, до времени, конечно). Главное: Алиханов – гениальный учёный. И разработку более отдалённых перспектив по созданию водородной бомбы доверили именно ему. Точнее, его институту – ИТЭФу, носящему его имя. Но это произойдёт много позже.
А в ту послевоенную пору ему хватало и признания, и засекреченной славы. Ему хватало его работы – поглощающей и ответственной. Его ценили и уважали коллеги, друзья, среди которых и «физики» и «лирики» с мировыми именами.
Говорят, что, когда в среде интеллигенции разгорелся спор, кто важнее: сторонники рационального устройства мира (физики) или сентиментального его восприятия (лирики), первым развенчал в прессе глупость такого деления академик Алиханов.
Сам он – человек с потрясающе красивым и значительным лицом, вдумчивыми глазами и всеми яркими признаками «художественной внешности» – был похож скорее на артиста. Это сводило с ума женщин, которым посчастливилось побывать в его обществе и поговорить с ним, что бывало им порой не под силу.
Мощь его интеллекта, знаний, безупречный и тонкий вкус истинного ценителя искусства привлекали к нему людей, равных по запасу духовного потенциала.
– В нашей компании две «Славы», – шутил Алиханов, – Слава Отечества и моя жена – Слава Рошаль… Ну, а если заскочит на огонёк Рострапович, Славы будет три!
– А мы куда относимся?! – шутливо «вскипали» Арам Хачатурян и Мартирос Сарьян, охлаждаемые, правда, благодушным Дмитрием Борисовичем Кабалевским.
Там, в алихановском доме, в Черёмушках, конечно же, звучала музыка. Может быть, под портретом Алиханова, написанном талантливой рукой Сарьяна, Слава Рошаль – лауреат Международного конкурса скрипачей – и Арам Хачатурян, человек горячего нрава и автор зажигательной музыки, давали концерт. Музыка была возвышенной, утончённой, классической: от Моцарта, Вивальди, Чайковского, Прокофьева – до Шостаковича, сидящего тут же и замирающего от страха в ожидании звуковой нотной опечатки в собственных опусах.
В любом зале, где исполнялась его музыка (это подтверждают многие документалисты, писавшие о Шостаковиче, его знакомые, друзья, жена – Ирина Антоновна), он – гений музыкального Олимпа – как школьник, боялся чужих ошибок в собственных сочинениях.