Ничего этого не было. Ни звука не произнёс Медяник. Ослабевшее сознание рисовало ему бездну и пучину, соединяло остатки воли в беззвучный крик о помощи, которого никто не услышал.
Стоя над потерявшим сознание комбатом, как называли Ивана Никифоровича, лейтенант Бизюков и его связисты понимали, что не подававшего признаков жизни необходимо немедленно транспортировать в ближайший населённый пункт.
Продолжение главы из книги А. Мосинцева:
«Одно радовало, что самолёты третий заход не сделали – улетели. Спешно переместили раненых и мёртвых в кузова других машин. В Беслане, в госпитале, как потом рассказывал Бизюков, Медяника отмыли, перевязали, насчитав двадцать ранений от осколков. В сознание он не приходил, ноги по-прежнему оставались безжизненными.
Лейтенант доложил командующему о выполнении задания, сообщил о жертвах и о том, что среди тяжелораненых находится комбат. Начальник госпиталя намерен отрезать ему правую ногу.
Масленников попросил передать трубку начальнику. Разговор был коротким. Командующий предупредил, что если он не поставит Медяника на ноги, то ему не миновать штрафбата. В условиях войны не всегда разбирались в возможностях излечения. Не предупреди командующий медика, отхватили бы ногу Ивану Никифоровичу. Этот случай был взят под особый контроль: отыскали двух дюжих мужиков-костоправов, и они с полчаса выправляли ноги, хотя сам Медяник кричал, не переставая.
Перетянутый бинтами, он пришёл в себя, но говорить не мог: голова тряслась. Глядели на него с жалостью. Дня два он находился в таком состоянии. На третий подошёл к нему начальник госпиталя. «Ну, что, комбат, давай, выздоравливай!» И Иван Никифорович, повторив слово: «давай», заговорил.
Дней двенадцать провалялся в палате. Обстановка на фронте ухудшилась. Госпиталь собирались перебросить, и Медяник прекрасно понимал, что его могут увезти к чёрту на кулички, подальше от его батальона…
К счастью, в тот вечер в госпиталь привезли кино, и весь медперсонал кинулся смотреть картину. Иван Никифорович, опираясь на плечи товарищей, ушёл незамеченным.
Выздоравливал он уже в Орджоникидзе, на своей квартире. И, как только окреп, хоть и с костылём, вернулся в строй. В сущности, с того налёта Иван Никифорович стал инвалидом, но инвалидность свою скрывал до самого выхода на пенсию в 1972 году».
Этот отрывок процитирован с задуманным прицелом: не дать возможности Ивану Никифоровичу ещё раз пережить страшное для него воспоминание, рассказывая и мне об этом случае.
А о нём нельзя было не рассказать – слишком осязательно было наполнено то военное время, о котором Медяник вспоминать не любит. Как не любит состояния собственной, хотя и вынужденной, слабости, не допускает, чтобы вокруг все охали да ахали. Не по душе ему положение согнутого от боли человека, особенно, если этот человек – он, огромный, сильный, высокий, смелый, рисковый, каким был много лет назад.
Мне кажется, он и сейчас такой, только поседевший, умудрённый долгим жизненным опытом, который так необходим молодым.
Может быть, вы думаете, что с таким тяжёлым ранением война для Медяника кончилась?
Ничуть не бывало!
Когда под Сталинградом разгромили армию Паулюса, стало известно, что 62-я армия под командованием генерала В.И. Чуйкова, невероятными усилиями вырвавшая победу, осталась без питания, без боеприпасов. Кому, как думаете, поручили доставку продовольственного обоза в Сталинград? Конечно же, Медянику, опытному транспортнику!
Всю ночь грузили сыры, колбасы, десяток смолёных свиных туш, хлеб, ящики с водкой, бочки со спиртом, боеприпасы. Одним словом, всё имевшееся на складе перекочевало в кузова грузовиков.
Больше суток понадобилось, чтобы добраться до неузнаваемо разгромленного в ходе военных действий, но когда-то прекрасного города на Волге. Ни бездорожье, ни холод, ни снежные заносы не стали преградой. Медяник всё доставил по назначению, сдал под расписку на склад.
Василий Иванович Чуйков лично поблагодарил Ивана Никифоровича и, позвонив Суслову, сообщил об отлично выполненном Медяником задании.
Та поездка стала для нашего героя памятной по многим причинам. Но среди них была ещё одна – личная. На торжественном ужине, устроенном сталинградцами, Иван Никифорович познакомился и подружился с человеком, сидевшим рядом с ним. Это был Евгений Пархоменко, представитель Генерального штаба и сын легендарного героя революции и гражданской войны комдива Александра Пархоменко.
Почти пятьдесят долгих лет длилась эта дружба, начало которой словно специально было запрограммировано Его Величеством Случаем – в далёком военном феврале сорок третьего, после судьбоносного и поворотного в ходе войны Сталинградского сражения.
В тот памятный вечер командующий произнёс тост за Победу, который выпили стоя все сидевшие за столом. Кроме спирта, на столе было несколько бутылок водки, немыслимый в условиях войны ассортимент.