К моему немалому удивлению и восторгу, Глава не закричал «Охрана!» или «На помощь!» Ничего подобного: переступая так, будто на него сейчас смотрели сотни глаз, Он подошёл ко мне и протянул руку в плотной перчатке. Это старинный обычай, дружеский жест, утраченный в связи с неактуальностью. Я обрадовался, что только этим утром получил на складе новые перчатки, только переживал за обод на шее, в котором я выглядел по-дурацки.
- Я… я журналист, - всё, что я смог выдавить из себя. А ведь, стоя перед зеркалом, я так часто репетировал, что я скажу Главе, если доведётся его встретить. Слова благодарности, признательности и собственной благонадёжности. Но всё это забылось, или показалось мне неинтересным, не помню уже.
- А я - Глава, - без тени усмешки сказал Он. – Рад нашей встрече.
Смущённый собственной неподготовленностью, я не мог придумать ничего, не нашёл темы для разговора, истории для беседы. И тогда заговорил Он. Для одного меня, как для целой комнаты журналистов. Его слова, простые и понятные, о моём труде, о моей судьбе (оказывается, он читал мои статьи и слышал про мою личную трагедию). Я понял, насколько сильно я влюблён в него, сильнее, чем в собственного отца. Ясно одно: я не мог дать ему ничего, да он ничего бы и не принял от меня, ведь у него всё есть. Плотским прагматизмом здесь даже не пахло, и это нисколько не удивило меня, творческого человека.
Единственное, чем я мог доказать свою преданность – положить свою жизнь и сердце на алтарь величия кумира. Внезапно к нам подбежали зазевавшиеся охранники, но, поймав всего один взгляд Главы, замерли. Он ещё раз пожал мою руку и совсем неожиданно взял за плечо. Этот жест совсем сбил меня с толку. Он отправился за трибуну быстрым и уверенным шагом, а я молча поплёлся следом. Рослый охранник что-то шепнул Главе, и в ответ я услышал его странные слова: «Я умею отличать овцу от волка. Будь спокоен, это - прежде всего».
И хотя по ходу выступления я должен был делать заметки чтобы подготовить качественный и актуальный материал, я чувствовал: теперь мне это ни к чему. Я слился с его мыслями, и мог говорить о величии вождя бесконечно.
На следующий день в шесть часов восхода я уже сидел в редакции и набирал статью «Рукопожатие слуг Народа». Та самая новенькая перчатка до сих пор хранится в ящике памяти, а на руках у меня – одна потёртая, а другая чистая и свежая. Мои коллеги посчитали это новым проявлением дресс-кода и начали носить перчатки подобным же образом».
<p>Запись 11</p>