— Пойду греть, — вздохнул Воевода. — Серёг, может, ещё твоих секретных порошков для верности сыпанём?
— Настолько плохо? — вот тут друг уже встревожился. — Так, сиди, я сам тебе питьё приготовлю.
Настюха тихо, но с осуждением фыркнула: сначала кто-то балует чужих мужей и котов, а потом кому-то другому с ними такими жить.
— Не права ты, Настасья, — дешифратор чужих фырков у Серого был прецизионный. — Лучше я сейчас потрачу десять минут на молоко с пряностями, чем потом месяц буду с Олежей на промывание гланд таскаться.
— Бр-р, не напоминай, — вздрогнул почётный завсегдатай ЛОР-отделения. — Гастроскопия и то лучше.
Он был готов к продолжению дискуссии в ключе «Зачем с ним, взрослым мужиком, таскаться?», даже Настины интонации себе представил, однако жена предпочла заговорить о другом: — Ладно, пока вы тут лечитесь, я к Маргоше схожу. Олег, зайдёшь за мной?
— Или наберу, чтобы ты спускалась. Телефон взяла?
— Сейчас проверю, — Настя полезла в карман шубки. — Да взяла, но ты всё равно лучше зайди.
Воевода промолчал: пожелание супруги выглядело женской прихотью, на спор о которой у него не было ни настроения, ни голосовых связок.
Тем не менее, когда Серый принёс из кухни ковшик молока, отчего-то имевшего красивый золотой цвет, Олег не удержался: — Видел, как благоверная ко мне относится? Перед подругой хвастаться собралась, что Воевода за ней теперича хвостиком бегает.
— Ну и? — друг повёл плечом, переливая питьё в большую кружку и щедро добавляя туда липовый мёд. — С тебя убудет, если твоей заботой похвалятся? Вот, пей. И на ночь хлоргексидином горло прополощи.
— Прополощу, — Олег сделал пробный глоток. Вкусно, у него самого обычно хуже выходит. — Серёг, я ведь всё равно не отступлю.
— Не отступишь, — в этом плане Серый иллюзий не испытывал. — Но сейчас-то зачем её попусту обижать?
Жизнь и учёба катились по широкой колее «всё, как у всех»; лишь непреклонно округляющийся Настёнин живот намекал на перемены куда более серьёзные, чем грядущий выпуск в трудовую жизнь. После сдачи ГОСов молодая жена собралась уезжать в родные пенаты и попробовала уговорить Олега составить ей компанию, однако тот с деликатной твёрдостью отказался. Договор с Борисычем подписан, в ближайший понедельник — первый рабочий день, и далее по списку. Поэтому Воевода заботливо усадил беременную супругу в автобус, вручил ей переноску с не успевшим вовремя смыться Жориком и взял торжественную клятву ежедневно отзваниваться. Есть любовь, нет любви — забота о матери будущего ребёнка от этого вообще никак не зависит.
По правде сказать, он планировал прожить предстоящие полтора месяца разлуки в гостинке семейного общежития, только Серый с Вальком задумали иначе.
— Переезжай к нам, — просто предложил друг. — Всё равно ведь сам себе готовить не будешь, а станешь сюда на завтраки-обеды-ужины бегать.
— Хм. И я точно вам не помешаю, если буду ещё и ночами храпеть над ухом? — чтобы когда-либо прежде Олега Воеводу смущала возможность причинить кому-то неудобства, особенно после прямого предложения? Да вы шутите!
— Во-первых, ты не храпишь. Во-вторых, раньше не мешал и сейчас не помешаешь.
«Раньше? Это весной, выходит? Ну, блин, партизаны-подпольщики!»
Итак, Олег временно вселился в комнату 407/4 и уже на следующее утро чувствовал себя так, будто никуда в последние полгода не переезжал. Они с Серым наконец-то вышли на ещё осенью оговоренную работу монтажниками — по двенадцать часов, два через два. Но во сколько бы и насколько уставшими друзья не возвращались домой, их всегда ждали готовый ужин, горячий чайник и полный холодильник. Бонусом шло довольное смущение Валька, когда его совершенно за дело благодарили и хвалили. Эту черту Воевода никак не мог в нём понять, однако признавал: видеть искреннюю радость в ответ на шутливое «Валюха! Спаситель ты наш от голодной смерти!» было весьма приятно.
Незаметно получилось так, что Олег вновь вернулся к наблюдению за соседскими отношениями. Благо, теперь пищи для размышлений стало больше: после ноябрьского нырка в параллельную реальность его частично перестали стесняться. К примеру, на время послеобеденной сиесты выходного дня парочка могла преспокойно завалиться спать вместе. Валёк, кстати говоря, и здесь отличился: во сне он умудрялся совершенно неудобным, невозможным для обычного человека образом «закопаться» под бок к Серому.
— Слушай, как только ты его ненароком придавить не боишься? Вот уж действительно, мог бы — под кожу бы забрался.
Как всегда случалось при упоминании Валентина в личном разговоре, взгляд друга ласково потеплел.
— Олежа, ты же знаешь про выверт психики, который происходит у долго голодавших людей?
— Про то, что они делают тайники с едой, даже когда всего становится вдоволь?
