– Возможно, ты не поймешь меня, но ваши напыщенные великолепием и невероятными архитектурными находками дворцы, всего лишь мишура, маска – за которой скрывается нечто отвратное, злое.
– Отвратное? – переспросил Джинкс, не в силах уловить нить разговора.
– Именно, – согласился Заговорщик. – Под этим словом, я имею ввиду – собственную душу. Наше жилище, как и то, что мы носим на себе и чем пользуемся ежедневно, словно губка впитывает весь негатив и позитив. С годами, видоизменяясь и приобретая вид столетней старухи, лицо которой изуродовано собственными грехами.
– Стало быть…
– Стало быть, ваше благородные сэры и леди одетые в дорогую одежду и надушенные бесценными свежайшими духами по сути своей кладезь порока, – докончил за констебля Заговорщик.
Джинкс недоверчиво воззрился на фантома.
– Что же это получается: мы, будто пустой кошелек, живя, забираем с собой всю мелочь собственных ошибок?
– Не только мелочь, а порой и целый золотой запас. – Заговорщик грустно улыбнулся, словно в том была беда и его собственной земной жизни.
– Но этого просто не может быть! – данный факт не укладывался в голове констебля. – Получается, закоренелые преступники, и все те, кто обходят стороной закон, большие праведники, нежели те – кто соблюдает все возможные указания и распоряжения?!
– Только, так ли верны все ваши законы, мистер полицейский. Подумайте… Не подрывают ли они вашу веру в справедливость?
Джинкс заметил, как глаза сэра Заговорщика победно сверкнули.
– Выходит вся наша законодательная система – это медленное и верное падение в бездну…
Служитель закона не верил собственным словам, но червь сомнения уже поселился в его душе и с каждым новым словом, произнесенным фантомом – грыз его все сильнее.
– Вся ваша жизнь – это верные шаги к скорой смерти, констебль, – спокойно согласился сэр Заговорщик.
– Но церковь, магистрат! Они не допустят! – попытался схватиться за спасительную соломинку мистер Форсберг.
– Глупость! – резко оборвал его фантом. – Вас может спасти только праведный человек и не более того. Все остальное – пустой звук.
Джинкс замолчал. Подобное не укладывалось в голове, но у него не было причин не доверять сэру Заговорщику.
– У нас есть шанс.
Голос фантома прозвучал как гром среди ясного неба.
Отойдя в сторону, констебль обессилено повалился на поросший серым мхом валун и пустым взглядом уставился на соседний дом.
– В чем же будет состоять моя помощь? – не отводя взора, одними губами прошептал Джинкс.
– Твоя задача найти того единственного, кто не в силах совершить зло. Того, чья жизнь белее первого снега.
Насупившись, констебль перевел взгляд на Заговорщика, но так и не нашелся что ответить.
Фантом продолжил:
– Тех, кто носит облачения Всеединого и восхваляет его молитвами – можешь отбросить сразу. В них не сыскать и капли праведности.
– Тогда как же мне понять?
– Я помогу тебе, – сухо ответил Заговорщик и наставительно пояснил: – Только учти, когда круг замкнется и Прентвиль лишиться своего тринадцатого праведника, ваш город утонет в огненной реке, и не кому не найдется спасения.
5
Забыв обо всех тревогах и заботах, Люси смотрела на пустынную дорогу, держа в руке практически потухшую свечу. Ей нечасто приходилось совершать необдуманные поступки, но когда подобное все-таки случалось, она готова была провалиться сквозь землю, лишь бы исправить положение. Сейчас у нее такой возможности не было. Впутав в свои замыслы мистера Форсберга – она получила от судьбы вторую пощечину, которая оказалась хуже смертельного удара в сердце. Невосполнимая потеря была равносильна смерти близкого человека.
Пациенты 'Безнадеги' пытались утешить ее – говорили о вере и искупление, о бесконечности земных мытарств и неизбежности фатума, но девушка не хотела слушать, срывалась на крик и исходила на слезы. За какую-то неделю она потеряла второго близкого человека. И эта неизбежность рвала ее на части – не давая возможности выговориться, избавившись тем самым от кошмарных воспоминаний.
Она винила только себя и никого другого. Если бы ни эти бессмысленные попытки вернуть брата, желание вторгнуться в потустороннее – Джинкс был жив. Но ее безрассудство наказало Люси, не оставив шанса на спасение.
Смахнув слезу, девушка направилась к дому, так и не получив облегчения. Молитвы остались без ответа.
Сегодняшний день обещал стать долгим и хлопотным: сегодня девушку ждали в детской школе для одиноких детей, затем в приюте для обездоленных, а вечером – она пела песни в местном церковном хоре.
Вернувшись домой, Люси надела домотканое платье и, накинув на плечи темную шаль – в знак скорби – направилась на улицу мастеров.
Последний месяц она с трудом выдерживала бешеный ритм города. Доктор Розвельт списывал ее постоянные головокружения на недостаток полезных фруктов, а внезапную хворь – на перемену строптивой погоды. Сама же Люси была уверена, что Прентвиль непомерно давит на нее своими каменными стенами и душит мрачными проулками и тупиками.