– Да. Это как трехмерный фильм. Но настоящий. Иди.
Агнес помогла ему встать, и все вместе они спустились в гостиную, где ждал Розен. Крепкий кофе поставил Германа на ноги, но он все еще не мог собраться с мыслями. И все же никто его не торопил, никто его ни к чему не принуждал. Герман словно всматривался в себя и пытался понять, что с ним происходит. Как могло случиться, что вдруг, в один миг, все, что было для него важно и служило жизненным принципом, перестало иметь какое-либо значение? Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы вспомнить, почему он отрекся от отца и семьи.
В чем было дело?
Почему он настаивал на этом?
Как бессмысленно потрачено время…
Герман понимал, что годы уже не вернуть, но его утешала мысль, что еще не все потеряно. Он быстро принял решение и без колебаний подписал документы, которые ему подсунули. Герман не сомневался, что альхазен должен остаться в этой семье, потому что с ней он будет в безопасности, здесь его место. Он не думал о деньгах. Ему хотелось жить как можно ближе к темноволосой женщине, стоявшей на каменистой равнине. Агнес сразу согласилась. Она сказала, что он может переехать в любое время, потому что теперь стал частью семьи.
Возвращаясь в свою однокомнатную квартиру, Герман словно прочел правду в темных силуэтах, скользящих за окнами лимузина, и спросил:
– Это мой отец придумал эту интригу, верно? У него действительно была целая коллекция таких артефактов?
– Разве это важно? – сонно пробормотал Розен.
– Уже нет.
Ему нравились те долгие, напряженные минуты, когда они лежали рядом, молча, обнявшись, погребенные под толстым слоем термоодеял. Баркельби гладил Сихамур по роскошной кривизне слегка выгнутой спины и тем самым почти неосознанно, почти механически, водил пальцами вдоль ее позвоночника и всматривался в темноту, вслушивался в звуки, блуждающие по вентиляционным каналам и пустым коридорам. Чаще всего он слышал треск и как бы звериные стоны перемещающегося льда, отдаленный грохот волн, атакующих скалистый берег, и тихие завывания ветра. Иногда к этим звукам добавлялись металлические шумы, лязг перегружаемого металлолома, неизбежно означавший, что безумный Тарсус опять выбрался из своего логова под котельной и начал охоту на детали для своих странных машин, которые, по его словам, являются инструментами для управления реальностью. Но случалось также, что он слышал низкочастотные раскаты, от которых дрожали стены, или глухие, мощные стуки и невнятный хруст, как будто огромная пасть не спеша пережевывала скалы, или медленную пульсацию чего-то тяжелого, полиморфного, живущего совершенно чуждой, но слышимой жизнью. Баркельби знал, что источником этих звуков является то, что спрятано на противоположной стороне обширного комплекса подземных сооружений и установок, в конце длинного коридора, пробитого в монолите, за толстыми бронированными воротами, запертыми так долго, что не осталось уже в живых никого, кто помнил бы, как они открывались. Он также знал, что на таком большом расстоянии невозможно было что-либо услышать, и не мог объяснить, как эти странные звуки находят его в темноте. И сегодня они тоже не встречали на своем пути никаких препятствий и почти заглушали все остальные звуки.
– Она ужасно ерзает, – прошептала Сихамур. – С тех пор, как ты здесь, у Крек'х-пы очень беспокойный сон. Она постоянно переворачивается с боку на бок.
Баркельби раздраженно буркнул:
– Откуда ты знаешь, что она спит и у нее есть какие-то бока, на которые можно перевернуться?
– Я просто сказала. Со вчерашнего дня ты слишком нервный, тебе невозможно ничего сказать. Не хочешь говорить о своем прошлом – не говори. Обойдусь. Я же не заставляю тебя.
Баркельби вздохнул.
– Я хочу, но это сложно…
– А что легко? Я тоже понятия не имею, почему оказалась здесь. К тому же я морожу себе задницу намного дольше тебя. Но я же не устраиваю сцен. Я надеялась, что нам будет легче вместе…
– Как ты можешь думать иначе? Хотя я приплыл всего восемь дней назад, у меня такое чувство, что прошло гораздо больше времени, и я не знаю, как бы справился, если бы не ты. Я восхищаюсь тобой. Невероятно, что тебе удалось продержаться здесь полгода в одиночестве.
– Я легко не сдаюсь. Это единственное, что обо мне точно можно сказать. Кроме того, ты забываешь, что есть еще Тарсус. Мне очень повезло, что я быстро наткнулась на него. Я ходила за ним, пока он не показал мне, что и как… Не было ни света, ни отопления, и с этим нужно было что-то делать. На это ушло какое-то время, но, по крайней мере, я могла сосредоточиться на чем-то конкретном. Я очень хотела вернуть к жизни это место. Я трудилась с утра до ночи, валилась с ног от усталости, и кажется, у меня получилось. Правда, здесь еще многое нужно сделать, и не все еще работает так, как задумано, но это хорошо, потому что не остается времени на скуку. И ты каждый день помогаешь мне что-то исправлять. Ты не представляешь, как я испугалась, когда впервые увидела тебя там, в северном коридоре. Мне показалось, я схожу с ума…
