Жрец потащили Разата на первый уровень и грубо втолкнули в небольшую камеру в виде узкой вертикальной трубки. Скрипнула задвижка. Разат уперлись спиной в шершавую ржавую стену. Пятна ржавчины осыпались с тихим шорохом. Сквозь крошечные круглые отверстия в камеру проникал тусклый желтоватый свет. Еще можно было сохранять угасающую надежду, что все закончится хорошо, потому что, когда совсем недавно Разат тренировались здесь под присмотром жрецов, им доводилось видеть энку, просто выходивших после Испытания Таботта из Святилища, и никто их не останавливал. Видели они и тех, чье обмякшее мертвое тело выносили на улицу и скидывали с направляющей стрелы в темную бездну энку-кромрахов. Однако ни разу Разат не наблюдали, чтобы кого-то из энку силой закрывали в камере. Это означало, что у них еще есть шанс на выживание. Впрочем, существовала еще одна вероятность: некоторые кандидаты в адепты настолько сильно досаждают Старейшим, что те не убивают их сразу, а закрывают в тренировочной камере, рядом с собой, чтобы слышать, как они мечутся, хрипят, теряют сознание, будучи отделенными от своего роя и, наконец, дохнут с голоду, когда иссякает их запас маршума.
В Разате росло убеждение, что именно такая судьба их и ждет. Что это единственно правильный и единственно возможный конец их жизни в этом городе. Что так будет лучше для Коллектива. До сих пор им казалось, что они идут рискованным, но правильным путем, что они могут безнаказанно слышать «рыбу», слышать «косяк», слышать «косяк рыб» и пестовать личное, независимое, скрытое от других пространство опыта. Но в итоге до Разата дошло, что они сами себя обманывали; что рано или поздно это должно было плохо кончиться. Разат вздохнули и смиренно, спокойно приняли неизбежное – позор поражения, отказ от роя, неминуемую смерть. Им оставалось только сосредоточиться на своей, вероятно, последней трапезе. И поэтому они вытащили приспособления, соединили трубки, клапаны, отстойники, фильтры. Они делали это так много раз, что им даже не требовалось видеть свои аксессуары. Их руки знали точное положение каждого элемента.
Затем они подключили лабиринтный автоклав, в который поместили липкий кубик сырого маршума. В таком виде он не годился для употребления, но при прохождении через агрегат он станет пригодным и приобретет силу. Собственно, им даже не нужно было добавлять еще одну порцию сырья, потому что в трубках автоклава оставалось его еще довольно много. Под напором агрегата маршум продвигался и медленно менял свою структуру. Но Разат знали, что теперь, благодаря дополнительной порции, весь процесс заметно ускорится. Именно такого эффекта они и добивались.
Они раздули тлеющие под автоклавом угли и взглянули на манометр. В полумраке они едва могли разглядеть его стрелку, но по вибрации разогретого корпуса сумели определить момент, когда следует открыть клапан. Соединенные в систему приспособления слегка задрожали, и Разат повернули рычаг. В медную миску посыпались драже. Разат потянулись за ними и, не дожидаясь, пока они остынут, полной горстью закинули себе в рот. Драже приятно хрустели между зубами, растворялись на языке, а потом стекали вглубь тела горячей, возбуждающей струйкой. Благодаря изобретенному Разатом способу обработки, маршум приобретал не только интересный вкус, но и большую энергоэффективность. Можно было упиваться его пряной сладостью и к тому же быть уверенным, что он надолго утолит голод.
После волны насыщения, наполнявшей тело восхитительной горячей дремотой, неизменно наступала глубокая медитативная релаксация. Разат всегда любили погружаться в транс, но теперь это было им нужнее всего. Однако, спасаясь от страха и печальных мыслей о скором конце их существования в Арцибии, они с удивлением обнаружили в себе то, чего никогда прежде не замечали, – какое-то медленное движение в глубине, темный струящийся поток неизвестной материи, на поверхности которого мерцает сияние золотой искры, освещающей изнутри каверну личности.
Неужели искра вывела этот поток из бездны разума? Или он был там всегда, но стал видимым только сейчас?
Разат не могли на это ответить, но и не чувствовали необходимости это узнать. Собственно, для счастья им хватало только медленного потока, интенсивности его присутствия, нежной пульсации, слабых искр золотого сияния, вспыхнувших на темной поверхности струящейся густоты… Одна из этих искр без особой причины показалась Разату особенно интересной. Когда они сосредоточили на ней свое внимание, их сознание устремилось туда с такой страстью, словно оно уже давно ни о чем ином не мечтало. Это движение невозможно было остановить.
Разат попали в объятия ослепительного света, выжигавшего пространство вокруг них. Но свет этот вовсе не был враждебным. Он был каким-то знакомым, подходящим, будто вернувшимся после длительного отсутствия, обособленной частью их бытия, блеклая тень которого всегда маячила на периферии сознания, но лишь в этот момент обрела четкую форму, снова став собой.
Свет погас, сгустился в четкие формы.
