Схватить старайся новую заразу,
И прежняя не вспомнится ни разу.
Пеннивайз засмеялся, и в этот момент его нога задела небольшой камень, который так неудачно выпирался из-под земли. Не удержав равновесия, он грохнулся на землю. Тут-то не сдержались дети, начав хохотать, над столь нелепой сценой. Клоун грозно посмотрел на них из-под лобья, когда Черепаха со своей доброй улыбкой протянул ему раскрытую ладонь.
— Им по незнанью эта боль смешна.
У бурных чувств неистовый конец,
Он совпадает с мнимой их победой.
Разрывом слиты порох и огонь,
Так сладок мед, что, наконец, и гадок:
Избыток вкуса отбивает вкус.
Не будь ни расточителем, ни скрягой:
Лишь в чувстве меры истинное благо.
Пеннивайз ухватился за руку своей противоположности и тот потянул его на себя. Ноги выпрямились и клоун встал, уперевшись ступнями в твёрдую землю. Дети прекратили гоготать, заметив, каким серьёзным стал монстр. Его глаза буквально засветились жёлтым пламенем, а из-за пухлых губ показались клыки. Он вошёл в азарт и ему хотелось продолжения. Матурин не успел и опомнится, как Пеннивайз подхватил его и крутанул вокруг собственной оси, да так, что Черепаха на секунду дезориентировался в пространстве. Но на этом клоун не остановился и подставив руку под спину Мэта, заставил того буквально зависнуть, полагаясь лишь на него.
— Какое зло мы добротой творим!
С меня и собственной тоски довольно,
А ты участьем делаешь мне больно.
Заботами своими обо мне,
Мою печаль ты растравил вдвойне.
Что есть любовь? Безумье от угара,
Игра огнем, ведущая к пожару.
Воспламенившееся море слез,
Раздумье – необдуманности ради,
Смешенье яда и противоядья.
Прощай, дружок.
Матурин лишь улыбнулся, схватив клоуна за шиворот и вывернув, забрав его шляпу и надевая её на палец, ловко крутя.
— Мое лицо спасает темнота,
А то б я, знаешь, со стыда сгорел,
Что ты узнал так много обо мне.
Хотел бы я восстановить приличье,
Да поздно, притворяться ни к чему.
Откуда этот неотступный мрак?
Хочу понять и не пойму никак.
— Я не жилец на свете, я мертвец.
Мертвец сияющих огней.
И изможденный на земле,
Стою давно я в этой тьме. – ответил монстр, наклоняя голову и сужая левый глаз, подобно какому-то безумцу.
— Я что-то не припомню такой реплики в произведении. – шепнул Каспбрака на ухо Бен.
— Вот с губ моих весь грех теперь и снят. – расставил руки в стороны монстр.
— Что более об этом рассуждать?
Что сделал я, то грех мой поневоле.
Уж так ли плох тот дьявольский порок, который перейти я смог давно?
До коли вы, мой враг и друг кричите,
Я порицания ваших не услышу.
