На сей раз лейтенант установил скульптуру между собой и Марией и уселся на камень. На том берегу реки, где-то напротив 121‑го дота и как раз по гребню возвышенности, разгоралось настоящее сражение. Какое-то вражеское подразделение упрямо пыталось оседлать несколько господствующих над гребнем холмов, чтобы потом скатываться из-за них на солдат прикрытия, окопавшихся у самой реки. Взрывы гранат возникали на фоне солнечного сияния, словно извержения миниатюрных вулканов. Однако спешащие к переправе группы невесть откуда взявшихся бойцов словно бы не замечали их. Они прорывались сюда в надежде, что здесь еще стоит мост, и теперь чувствовали себя преданными. А когда угасает собственная жизнь, излишества стихий особых эмоций не вызывают.
– Что это за странный пришелец, Мария? – негромко и как бы между прочим поинтересовался лейтенант, краем глаза наблюдая, как «странствующий монах» не спеша уходит по скату верхней террасы в сторону города.
– Орест Гордаш. Из нашей деревни. Учился в семинарии, но этой весной сбежал оттуда. По берегу Днестра, говорят, пришел, пешком.
– На его месте я бы тоже сбежал. Такой громадине… и всю жизнь провести в молитвах, стоя на коленях…
– Его не это пугало.
– А что же?
– Он хочет быть скульптором.
– Церковным, что ли?..
– Может, и церковным. В его роду все мужики церковным хлебом жили: кто монашествовал, кто расписывал храмы, кто вырезал кресты и распятия… За это коммунисты корили и ненавидели их, дескать… «вместо того, чтобы браться за плуг… При их-то буйволиной силе…» Но и они коммунистов тоже ненавидели. И продолжали делать – каждый свое.
– Талант, значит, семейное ремесло… – несмело заметил Громов. При всей своей буйволиной силе его, Андрея, деды-прадеды тоже за плуг не брались. Предпочитали браться за оружие.
– Талант, – согласилась Кристич. – Что есть, то есть. От Бога. А все остальное ты уже понял. Сам видел, – она опустила голову и, обхватив ноги, уткнулась лицом в колени.
– Что ж ты не провела его?
– Он об этом не просил.
– Хотя бы поговорила с ним…
– Это он должен говорить со мной, лейтенант.
– Ну…
– Но ведь не говорил же… – мягко, загадочно улыбнулась девушка.
Громов почувствовал, что разговор зашел в тупик, умолк и с минуту пристально рассматривал статуэтку.
– Это вы что, идола решили водрузить на страх врагам? – отважился пошутить один из троих приблизившихся к доту бойцов из роты Рашковского. Но лейтенант скомандовал им: «Кругом!» – и приказал отбыть в расположение роты.
– Я, конечно, так и не смогу понять, что там у вас за отношения… – вновь обратился к Марии. – Но все же… Парень искал тебя. Вырезал, старался…
– Он – да, искал. Это уже третья его «Мария-мученица».
– Две первые оказались неудачными?
– В общем-то, эта получилась лучше двух преды-дущих. Но, по-моему, он намерен вырезать их еще с полсотни.
– …Ибо нет предела совершенству… – согласился Громов. – Он так и называет их «Мариями-мученицами»?
– По-моему, он их вообще никак не называет. Это я про себя.
– Мне тоже бросилось в глаза: что-то вроде «Марии с распятия». Он – твой жених?
– Именно так Орест и считает.
– Уже сватался? – напрягся лейтенант.
– Нет.
– Но слишком пылко объяснялся в любви.
– Ни разу.
– Тогда почему ты уверена, что он считает тебя своей невестой? – иронично поинтересовался Анд-рей.
– Он всегда так считал, – пожала плечами Кристич. – И все так считали. В их понятии, я словно бы только для того и родилась, чтобы стать его женой. Если бы не война, они всем селом ждали бы, когда я рожу от этого блаженного второго Христа.
– Ну, если он и впредь собирается ухаживать за тобой так, как ухаживает, вряд ли они этого дождутся, – приободрился лейтенант.
– Может, и дождутся, но рожать мне придется от непорочного зачатия.
И они рассмеялись. О войне, о немцах на той стороне Днестра, о «доте смертников» – на время было забыто. Бойцы, которые, вопреки запретам коменданта и Крамарчука, все же высыпали из дота, молча любовались этой прекрасной молодой парой и даже гордились, что эту пару судьба свела именно в их доте.
– То есть я так понял, что ты не хочешь, чтобы Орест набивался к тебе в женихи?
– Я его просто боюсь, – простодушно призналась Мария. – Как боятся нависшего над головой камня, который в любую минуту может сорваться со скалы; как грома, как кошмарного ночного видения. Это какое-то бродячее чудовище. Когда он рядом, мне становится жутко.
– И все – из-за его внешнего вида?
– Из-за внешнего? Нет. Впрочем, не знаю. Я была хирургической медсестрой. Такие медсестры, как и сами хирурги, люди не очень-то впечатлительные. Но тут такое дело… Отец Ореста задушил свою жену, когда она была беременна. Дед, говорят, тоже был убийцей и людоедом. Во время голода съел прибившегося в деревню мальчишку. О прадеде каких только ужасов не рассказывают: «монах-бандит», «монах-убийца». Но все мастера. Все, как один. Старший брат этого Ореста – такой резчик по дереву, каких вообще редко встретишь. Вот и пойми их семейку.
– Да уж, есть над чем подумать… – признал Громов, приказав «зрительской галерке» разойтись. – Наследственность еще та!
