– Ну, рассказывай, рассказывай… – мрачно проговорил Громов, заходя в санчасть, где Мария уже меняла повязку Коренко. – Приказов для тебя, как я понял, не существует, своего ума тоже нет. Упустить такую возможность! Ведь, считай, уже была спасена. Объясни, только так, доступно, почему ты снова оказалась в доте?
– Да не могла я уйти, – вздохнула Мария, не отрываясь от своего занятия. – Раненых сдала, вернулась сюда, к верхним окопам, там и подождала, пока все уйдут. Еще и патронов немного собрала. Для ребят. Тех, что наверху…
– Патронов собрала? Божественно! – все так же мрачно иронизировал Андрей.
– Ты что, действительно не рад моему возвращению?
– Да при чем здесь это, Мария?! – схватился за голову Громов. – При чем здесь «рад – не рад»?! Ведь ты же могла спастись. Был шанс, последний шанс – можешь ты это понять?
– Так что, мне сейчас снова уходить из дота?
– И как можно скорее. Может, еще удастся прорваться. Там ведь еще действует вторая линия дотов.
– Может, и действует. Но я приписана к вашему. Вы же не уходите.
– Да не твое это дело. Мы не уходим, потому что не имеем права.
– А я имею?
– Потому что действуешь по моему приказу.
– Никуда я не пойду.
Громов вопрошающе взглянул на Коренко, дескать, ну скажи хоть ты ей! Но тот лишь растерянно пожал плечами.
– У тебя убийственный характер, Мария. Ты хотя бы знаешь об этом?
– Из-за этого характера замуж до сих пор никто не взял, – едва заметно улыбнулась та.
– И не возьмет. Ни-ког-да не возь-мет! – подхватился Громов. – Нет, ну ты посмотри на себя на трезвую голову. Посмотри и подумай. Кому ты нужна? Кому ты… такая глупая, нужна! Да ты так и останешься на всю жизнь…
И вдруг, встретившись с удивленным взглядом Марии, осекся на полуслове. Господи, да ведь она действительно никогда не выйдет замуж! Только совсем по иной причине. Он просто-напросто забыл об этом. Он о многом забыл, устраивая ей разнос… вместо того, чтобы поклониться за неженское мужество ее, преданность гарнизону, готовность умереть во имя Родины. А еще – извиняясь за трусость таких, как Пащук и Рашковский, для которых своя шкура дороже долга и чести.
– А знаешь, – будто прочитала его мысли Мария, – уже там, на равнине, я встретила Рашковского. Я еще удивилась, потому что знала, что он со своими бойцами должен был прикрывать дот. «Куда же вы, товарищ старший лейтенант?! – спрашиваю. – Ведь был же приказ остаться еще на сутки!»
– А он, шкура, что? – попробовал подняться Коренко.
– …Подошел ко мне и тихо, шепотом, чтобы бойцы его не слышали, говорит: «Не ходи туда, дура. Все они уже, считай, на том свете. А если пойдешь, посоветуй этому своему женишку из дота, пусть оставит в подземелье десяток солдат, а с остальными, пока не поздно, сматывается».
– Почему ты не пристрелила его? – глухо спросил Коренко, очень удивив этим и Кристич, и коменданта. – Почему ты его не пристрелила?!
Но Кристич лишь удивленно уставилась на него.
– Его счастье, что это не я встретил его там, – проворчал Громов. – Его трусливое счастье.
– Неужели стрелял бы?
– Что в этом неестественного, на войне-то? Он что, предлагал идти с ним? Только честно.
– Предлагал, конечно, – потупила взгляд Мария.
– Эй, немчура, гроба мать! – вдруг донеслось из артиллерийского капонира. – Чего приуныли?! Что, зубы разболелись? Так я их сейчас, так, мать вашу… подлечу!..
– Крамарчук, что там у вас происходит?! – крикнул Громов, выглянув из отсека. – Что за переговоры?!
– С солдатами фюрера общаюсь, товарищ лейтенант! – нисколько не смутился сержант. – По текущему политическому моменту. Хоть душу отведу.
– Прекратить, – недовольно проворчал лейтенант. – Ладно, что уж теперь… – растерянно развел он руками, вновь обращаясь к санинструктору. Теперь уже ничего не поделаешь. Остаешься с нами. Извини, все, что я мог сделать, чтобы спасти тебя, я сделал. Ну, скажем так, почти все.
На какое-то мгновение он встретился взглядом с Марией и был удивлен, не уловив в ее глазах ни страха, ни растерянности. Наоборот, ему показалось, что девушка счастлива от того, что опять попала в дот.
«Вот так люди и сотворяют свою судьбу, – с тоской на сердце подумал он. – Вот так, отчаянно, они ее творят… чтобы потом проклинать… И в этом вся разгадка таинства судьбы».
– Эй, окопники, это у вас откуда? – устало поинтересовался Громов, войдя в артиллерийскую точку и увидев в руке Крамарчука рупор.
– Да вон, Коржевский с Конашевым откопали.
– Трофейный, что ли?
– Почему трофейный? Свой, родной. Спустились в арсенал за снарядами, а между ящиками эта чертовинка валяется. Видать, забросили когда-то и забыли. Так я, с вашего позволения, еще немножко погутарю с нашими «собратьями» по оружию. Пусть русский подучат.
– Отставить, сержант, – поморщился Громов. – Не забывайте, что в доте девушка. И вообще, старайтесь общаться с ними с помощью орудий, – добавил он, унося рупор с собой. – Так у вас получается более дипломатично.
– Вот именно. Прав командир, – поддержал его Назаренко, – у нас с тобой, Крамарчук, дипломатия должна быть особой, фугасно-осколочной.
