Отрезы ткани, вышитые узорами цветов и птиц, лежат стопкой в ящике рядом с пяльцами и прочей рукодельной ерундой. Просматриваю вполне привычные глазу вышивки, в которых нет и намека на индивидуальность, как вдруг замечаю ту, что привлекает мое внимание: огромный парящий дракон, вскинувший голову вверх.
Темный зверь занимает почти все пространство, перетягивая на себя внимание. Но если присмотреться чуть внимательнее, то в нижнем левом углу можно увидеть руку, протянутую к дракону.
Она совсем небольшая и вышита нитью, почти неотличимой по цвету от ткани, оттого ее сложно заметить. Но я ее все же разглядел, и теперь мой взгляд прикован только к ней.
Не знаю, закладывала ли Эдель какой-то смысл в эту работу, или это был просто полет ее фантазии, но внутри все идет черными трещинами, а дракон ощетинивается, впервые за долгое время обозначая свое присутствие. Это изображение ─ словно немая просьба ко мне обратить на нее внимание, быть ближе.
Сглотнув колючий ком, вставший в горле, я прячу вышивку в нагрудный карман и продолжаю свои поиски, натыкаясь на дневник Эдель.
Веером перелистываю страницы. Дневник почти пуст, исписаны только первые страницы, и я открываю первую. Мешкаю несколько секунд и принимаюсь читать…
«Хрустальная птица.
Её крылья переливались, как первый лёд на зимней реке, а голос мог бы звучать чище серебряных колокольчиков – если бы кто-то дал ей chance научиться петь. Но с самого рождения она знала только тесную клетку торговца, где её держали лишь за красоту – слишком хрупкую, слишком необычную, чтобы выпускать на свободу.
В тёмном городе, где деревья сплетались ветвями в бесконечный свод, а дни были такими же темными и холодными, как ночи, жила маленькая хрустальная птица.
Её крылья переливались, как первый лёд на зимней реке, а голос мог бы звучать чище серебряных колокольчиков – если бы кто-то дал ей шанс научиться петь.
Но сама птица не знала о своих способностях и даже не могла их раскрыть. Еще птенцом ее поймал жестокий торговец и посадил в тесную клетку лишь для того, чтобы любоваться ею.
Однажды через город проезжал принц, и его внимание привлек свет, играющий на перьях птицы от одинокого солнечного луча. И тогда он решил, что птица непременно должна принадлежать ему.
– Она достойна украшать мой дворец, – сказал он, бросая торговцу тяжёлый мешок с золотом.
Птица замерла, когда ладонь принц коснулся ее и усадил на свое широкое плечо.
– Тебя больше никто не обидит, – заверил он. – И ты больше ни в чем не будешь нуждаться. Я дам тебе все, что нужно.
Птица дрожала, сидя на его плече по дороге во дворец, а когда поняла, что ей больше ничто не угрожает, то защебетала от счастья.
Но песня ее была нескладной. Это были нестройные, робкие звуки, ведь она никогда не слышала настоящей музыки. Но в них была вся её надежда.
Высокие ноты резали слух принца, и он поморщился и сказал птице, чтобы та была тише.
Птица сразу замолчала. Но сердце её билось чаще – он услышал её. Значит, если постараться, если научиться, то принц полюбит её песню?
