Возможное разрешение этой дилеммы было предложено на основании сравнительных реконструкций, содержащихся в новейших антропологических исследованиях кочевых скотоводческих обществ Африки и Юго-Западной Азии. Эти исследования поставили под сомнение утверждение, что кочевые государства являются в той или иной степени результатом внутренней эволюции. Бёрнхем в сравнительной реконструкции африканского кочевого скотоводства пришел к заключению, что низкая плотность населения и свобода передвижения по местности делали автохтонное развитие любой институализированной иерархии в таких обществах невозможным. В этих условиях наиболее эффективную и выгодную модель политической организации обеспечивает сегментарная оппозиция[14]. Следовательно, развитие государств у кочевых скотоводов не было ответом на внутренний вызов; скорее оно имело место в тех случаях, когда эти скотоводы были вынуждены регулярно контактировать с более высоко организованными оседлыми государственными обществами[15]. Айронз, используя примеры из Юго-Западной Азии, пришел к аналогичному выводу: «В кочевых скотоводческих обществах иерархические политические институты порождаются только внешними контактами с государственными обществами и никогда не развиваются как результат исключительно внутренних процессов»[16].
Это утверждение имеет целый ряд далеко идущих выводов для осмысления кочевых государств Внутренней Азии. Оно не является диффузионистским объяснением. Кочевники не «заимствуют» государство; скорее, они вынуждены развивать свою собственную, специфическую форму государственной организации, чтобы эффективно налаживать отношения со своими более крупными и более высоко организованными оседлыми соседями. Эти отношения требуют гораздо более высокого уровня организации, чем тот, который необходим для решения проблем скотоводства и политических разногласий в рамках кочевого общества. Не случайно, что наименее организованные в формальном отношении кочевники были обнаружены в Африке южнее Сахары, где они крайне редко сталкивались с государственными обществами в доколониальный период, а также то, что самые высокоорганизованные в формальном отношении кочевые общества возникали на границах Китая, самого крупного и наиболее централизованного оседлого государства в мире.
Хазанов в широкомасштабном антропологическом исследовании политической организации кочевников-скотоводов утверждал, что кочевые государства были продуктом асимметричных отношений между кочевыми и оседлыми обществами, — отношений, которые были выгодны кочевникам. Говоря о Внутренней Азии, он сфокусировал свое внимание прежде всего на отношениях, порожденных завоеванием кочевыми народами областей с оседлым населением, в которых кочевники превращались в правящую элиту общества смешанного типа[17]. Однако многие кочевые государства устанавливали и поддерживали такие асимметричные отношения и без завоевания территорий с оседлым населением. Используя преимущество своей военной силы, они вымогали субсидии у соседних государств, облагали налогами и контролировали международную сухопутную торговлю, предоставляли свободу действий организованным бандам, специализировавшимся на «непосредственном присвоении» (грабеже), но не покидали при этом своего надежного степного убежища.
В Северной Азии именно взаимоотношения между Китаем и степью поддерживали государственную иерархию среди кочевников. Кочевое государство держалось за счет эксплуатации экономики Китая, а не за счет эксплуатации производительных сил разрозненных овцеводов, которых оно эффективно организовывало лишь для того, чтобы сделать вымогательство[18] у Китая возможным. Следовательно, нет необходимости постулировать развитие классовых отношений в степи, чтобы объяснить существование государства у кочевников, и не обязательно видеть в таком государстве лишь частное предприятие кочевого автократического лидера, обреченное на дезинтеграцию после его смерти. В связи с тем, что государство в степи структурировалось с помощью внешних связей, оно значительно отличалось от оседлых государств, одновременно сочетая в себе и племенную, и государственную иерархии, у каждой из которых была собственная функция.
Кочевые государства Внутренней Азии представляли собой «имперские конфедерации», автократические и государствоподобные во внешней и военной политике, но придерживавшиеся принципов совещательности и федерализма во внутренних делах.
Они включали в себя административную иерархию, состоявшую по крайней мере из трех уровней:
1) имперского лидера и его двора,
2) имперских наместников, назначаемых для контроля за племенами, входящими в империю и
3) местных племенных вождей.