Практически я мог бы без особых проблем приехать на конгресс вместе с британскими коллегами. Ни в Англии, ни во Франции, ни в других западных странах национальные делегации с руководителем для участия в конгрессах и конференциях не формируют. Каждый ученый принимает решение самостоятельно, тем более в случае оплаты расходов приглашающей стороной. Любая лаборатория записывает такие приглашения в свой актив и упоминает о них в годовых отчетах как о достижениях. Американскую визу в мой паспорт поставили бы на основании письма Брауна, не обращая внимания на советские отметки. Отрицательный ответ посла на мою просьбу я мог бы проигнорировать. Следить за моими научными делами не входило в обязанности посольства. Его необоснованный и нелогичный отказ был явно рассчитан на какую-то мою акцию протеста и конфронтацию. Находясь в Англии уже почти три месяца, я не сделал ни одного заявления, не давал интервью, не написал ни одной газетной статьи, несмотря на множество предложений из разных стран. Одна только русская служба Би-би-си приглашала меня в свою студию больше двадцати раз, подчеркивая, что все выступления на радио оплачиваются гонораром. Из Телевизионного центра было несколько приглашений на дебаты. Многие университеты заказывали мне лекции о диссидентском движении и о правах человека в СССР. Через две недели после приезда в Лондон мне передали через знакомую большое письмо от сотрудника радиостанции «Свобода», который убеждал меня в необходимости попросить политического убежища. Он объяснял мне, что после неизбежной конфискации в ближайшем будущем моего паспорта просить убежища, дающего множество льгот, включая денежное пособие, уже нельзя. Я воспринял это письмо как запланированную провокацию и не стал на него отвечать. Я понимал и без радиостанции «Свобода», что власти СССР хотели бы от меня избавиться навсегда. Но для легальности указа о лишении гражданства нужен предлог. Моя прошлая активность и публикация книг до приезда в Англию таким предлогом стать не могли. Человека, нарушившего законы, тот же закон не разрешает отправлять за границу. У любого подозреваемого в преступлении в любой стране прежде всего отбирают загранпаспорт и берут подписку о невыезде. Разрешение на легальную поездку в Англию вместе с семьей, обеспеченное положительной характеристикой, было моей полной юридической реабилитацией.
Провокационные письма приходили и из СССР, иногда и от известных правозащитников. Меня с удивлением спрашивали, почему я молчу, почему не рассказываю о преступлениях советского режима, о психиатрических расправах, о преследованиях Сахарова и Солженицына, о задушенной Чехословакии и т. д. Недоуменные вопросы такого рода, хотя и не в столь резкой форме, приходили и от некоторых моих друзей – Льва Копелева, Лидии Чуковской, Валентина Турчина. Солженицын прислал через Хедрика Смита письмо, в котором упрекнул меня в том, что я где-то упомянул «советское правительство», «а надо было бы сказать “советский режим”». Как он узнал о моей фразе, сказанной на английском языке по телефону канадскому журналисту, которому я отказывал в интервью, остается для меня большой загадкой. «Своими ушами слышал», – писал Александр Исаевич, не знавший английского.
Не могли даже мои друзья понять, что я действительно хотел вернуться домой в начале следующего года. Сферой моих интересов была наука, а не политика. Моими противниками были партийные бюрократы, а не Советский Союз, современная реальность исторической России. Я чувствовал себя свободным человеком в любой обстановке. У меня, кроме того, была семья, сын в СССР, брат, родственники и друзья, и все они теперь оказывались заложниками любых моих заявлений. Был и родной дом в Обнинске. Рита и Дима вообще не знали о существовании таких процедур, как конфискация паспорта.
В апреле пришла в Лондон печальная весть из Обнинска о смерти Елены Александровны Тимофеевой-Ресовской. Николай Владимирович оставался без нее совершенно беспомощным. Генетический конгресс в Сан-Франциско единодушно принял в июле послание великому генетику, выразив ему глубокие соболезнования.
