— Когда приходится обагрять меч кровью — это нелегко, — неожиданно проговорил давно забытый голос. Габриэль сразу понял, что эти слова не принадлежали призраку, а потому быстро оглянулся, будто мог и впрямь найти кого-то в этой комнате. Но голос звучал сразу отовсюду. Он звучал в голове. — В этом нет ничего приятного. Когда по клинку скользит чужая кровь, а у ног лежит мёртвое тело, ты смотришь на него и пытаешься вспомнить: который уже? А вспомнить не можешь, потому что стольких убил, что давно сбился считать.
Старый железный меч, клинок которого давно покрылся глубокими царапинами, а лезвие затупилось, разорвал тёплую человеческую плоть, и кровь ярким потоком полилась вниз. Алые ручьи бежали по кровостоку к металлическому эфесу, и Габриэль зачарованно смотрел в эту насыщенную багровую бездну, ещё не понимая, что стоит сделать один неосторожный шаг — и он сорвётся в неё, навеки увязнув в этом липком болоте.
Широкая рука Фьотрейда подбадривающе похлопала по плечу, и Габриэль обернулся, но не увидел ни кузнеца, ни белоснежной брумской пустоши. Перед глазами была комната в доме Тэниэрисса и силуэт, сотканный из мрака.
Габриэль тряхнул головой, отгоняя наваждения. Он не успел заметить, как призрак оказался рядом, и не успел уклониться, когда он снова обвился петлёй вокруг шеи. Виски зажгло от удушения, но Рэл не позволил себе выронить меч.
Алые глаза тени замерли напротив, и она предупредила голосом Тавэла:
— В вечных бегах от самого себя ты и не заметишь, как скоро окажешься в объятиях Ситиса.
Габриэль понимал, что всё это — образы, возникшие в лишённом кислорода мозгу перед смертью. Он знал, что умрёт уже через несколько секунд, но его не пугала смерть. Его пугало существо, замершее напротив и душащее его с нечеловеческой силой. Присутствие этой тени вызывало неподавляемый приступ паники, пробуждая внутри дикий животный ужас, от которого тряслись руки и волосы покрывались сединой.
Много раз Габриэлю доводилось слышать, как хрипят у его ног те, кого он лично приговорил к смерти, но он никогда не задумывался, что однажды сам окажется на их месте и будет обречён слушать, как из глотки вырывается непрекращающийся мерзкий хрип. Наверное, именно поэтому он так тщательно выбирал чьи-то приятные голоса, которые звучали хором в голове. Потому что слышать, как ты умираешь, было невыносимо. У смерти тоже есть голос. И в мире не существует звуков отвратительнее этого.
Меч всё же лязгнул об пол, выскользнув из ослабшей руки, и хаотичные нити мрака перед глазами вдруг приобрели весьма узнаваемые черты чёрных волос Аркуэн. Она коснулась ледяной ладонью его щеки и мягко улыбнулась. Только в её глазах больше не было изумрудного сияния зрелой листвы лесов. В них была кровь.
— Мы не наказываем тех, кто нарушает правила, — успокаивающим шёпотом проговорила эльфийка. Её нежные пальцы скользнули ниже и замерли на шее. У Аркуэн была сильная хватка. — Их карает Ярость Ситиса, Габриэль.
Её голос разнёсся эхом по холодной комнате, и он ещё долго слышал своё имя, произнесённое ласково и насмешливо. Так взрослые объясняют очевидные вещи ребёнку.
Он понял.
«Габриэль», — тихо звала она и улыбалась, глядя в душу алыми глазами. Цепкие женские пальцы не отпускали горло, и сейчас внешность всегда красивой и страстной Аркуэн стала для него отталкивающей. Видеть её смеющееся лицо было противно.
Рэл поднял руку и сжал её запястье, но альтмерка душила его с такой силой, что противостоять ей обычный человек не мог. Её кожа была сухой и холодной, и Габриэлю тоже стало холодно. Тело билось в конвульсиях, мысли плыли расплавленным знойный воздухом, и он уже даже не понимал, жив ли ещё. Эльфийку со всех сторон окружала тьма — та тьма, которая ворвалась к нему ночью бесплотным призраком, а теперь выбрала образ Аркуэн и заполонила собой всю комнату, будто стремясь задавить человека тяжёлой беспросветной массой мрака.
«Габриэль», — доносился до него переставший быть узнаваемым голос, но за грохотом собственного сердца и предсмертными хрипами Рэл почти что его не слышал. Да и нужно ли было?
Рука всё ещё держала запястье теневой Аркуэн и дрожала от напряжения, пытаясь отвести её от сдавленного горла. Мышцы болели, сознание заволакивалось туманом, но Габриэль всё равно держал её руку, будто мог как-то справиться с этой чудовищной силой. Он знал, что не сможет. Ярость Ситиса удавалось пережить немногим.
Надо было всё-таки расспросить об этом Леонсию.
— Габриэль! — эхо, всё ещё пытающееся достучаться до его сознания, сейчас прозвучало очень реально, и этот глубокий встревоженный голос точно не принадлежал ни одному из Тёмных братьев. Это был голос Тэниэрисса.
