— Бросилась под копыта, спасая жизнь незнакомой несчастной девушки, которую Боги лишили и слуха, и голоса. Лошади помяли её грудную клетку, но смерть пришла к ней от удара головой. Падая, она наткнулась виском на острый камень.
— Какая ужасная смерть…
— Любая смерть ужасна.
Сейчас Габриэль подумал, что его жизнь сложилась бы совершенно иным образом, если бы он услышал эти слова от Тэниэрисса намного раньше. То, как альтмер произнёс это, заставило всё внутри содрогнуться.
— И любая смерть священна, — неожиданно добавил Тэниэрисс. — Как и жизнь. И мы не можем повлиять ни на то, ни на другое. Люди рождаются, люди умирают… Иногда в своём тщеславии мы осмеливаемся думать, что это как-то от нас зависит, что от нашей любви рождаются дети, а от нашего меча умирают разбойники на дороге, но нет, Рэл. Мы только инструменты в руках Богов и сами ничего решать не можем.
Голос Тэниэрисса пробуждал очень странные чувства. Габриэль оглядывался памятью на тот путь, который сумел пройти за свои двадцать лет, и с ужасом понимал очень многие вещи, о которых никогда раньше не задумывался.
Он посмотрел на Тэниэрисса прямо.
— А твой меч отнимал чью-то жизнь?
— И не раз. — Видя, что такой ответ Габриэля озадачил, Тэниэрисс решил рассказать: — Как и ты, раньше я очень много путешествовал. Я и теперь ежегодно прохожу Путём Паломника, но во времена своей юности я бывал в разных уголках Тамриэля и встречал много разных людей. Чтобы защитить себя и своих близких, мне приходилось убивать.
— И… как ты к этому относишься?
— Безрадостно. Но и винить себя я не должен. Тем людям суждено было погибнуть от моей руки.
Габриэль, уставший от бесконечной тревожной ночи и одурманенный горячим чаем и тихим разговором, спросил лишнее:
— Даже если это женщины и дети?
— А тебе доводилось убивать женщин и детей? — Рэл не сумел ответить. Слова застряли в горле. — Их души отыщут место в ином мире. Если это свершилось, то Боги хотели, чтобы ты через это прошёл. Чтобы корил себя за содеянное и чему-то научился.
— Ты поэтому стал служителем Аркея? Потому что так проще смотреть на кровь на своих руках?
На резкий упрёк Тэниэрисс отреагировал удивительно спокойно:
— Отчасти. Уж очень много смертей мне довелось видеть.
— Но ты не только убивал. Ты ещё и дарил жизнь.
— Верно. И каждый раз, вспоминая свою супругу, я вспоминаю, как на рассвете она приходила ко мне, ложилась рядом и говорила, что хочет ещё одного ребёнка. А я отвечал, что у нас едва хватает денег, чтобы не голодала единственная дочь. И каждый раз я жалею об этом.
— Ты боялся, что не сумеешь подарить детям счастливое детство. А я каждый раз, находясь с женщиной, боялся самого факта, что она родит мне ребёнка. Ведь это значило бы, что мне придётся посвящать всего себя только ему и оставить ту жизнь, к которой я привык. Только вот называть это жизнью… единственное, чем я занимался, были убийства.
— Если чему-то и стоит посвятить свою жизнь, так это любимой женщине и детям. Иных смыслов я не вижу. Поверь мне, Габриэль.
— Раньше я об этом не задумывался, потому что не было такой женщины, рядом с которой хотелось бы остаться.
Тэниэрисс заинтересованно склонил голову и на его губах появилась лёгкая улыбка.
— А сейчас есть?
Рэл ничего не ответил, отвёл взгляд и сделал глоток уже негорячего чая. Напиток оказался горьковатым от трав, но неоспоримо вкусным. Альтмер по-своему расценил это молчание, но его улыбка стала озадаченной.
Какое-то время они сидели в тишине, пока чашки не опустели. Тогда Тэниэрисс поднялся, чтобы снять с жаровни стеклянный чайник и налить ещё, и Габриэль решил спросить:
— Почему ты выбрал имперских богов? У высших эльфов другая религия.
— У высших эльфов с островов, — уточнил Тэниэрисс. — Я же вырос здесь, в Сиродиле, среди имперской культуры. Я многое впитал от своих приёмных родителей, от учителей, рассказывающих мне о Девяти, от паломников, с которыми мне доводилось общаться. Я не отрицаю религию Саммерсета, но она отличается лишь тем, что альтмеры считают более важными одних богов, а имперцы — вторых. Некоторых и те, и другие чтят одинаково. — Габриэль предполагал такой ответ и не придумал, о чём ещё спросить, тогда Тэниэрисс продолжил: — Мать Элисаэль была с архипелага. Она не была так набожна, как я, никогда не заходила со мной в храмы, но любила слушать мои рассказы о богах. А я с пониманием относился, если она вдруг начинала молиться Зарксу или Магнусу. В нашем мире нужно быть веротерпимым, Габриэль.
— Я счастлив за Элисаэль, — с улыбкой сказал Габриэль. — У неё очень мудрые родители.
Тэниэрисс тихо засмеялся, и Габриэлю почему-то подумалось о том, какие же люди красивые, когда смеются. Он вспоминал улыбку отца, морщинки вокруг его прищуренных глаз, треснувшие обветренные губы и очень скучал по нему. А вот мать улыбалась редко. В детстве ему часто казалось, что она за что-то на него сердится. Сейчас он знал, что она просто никогда не была по-настоящему счастливой. И ему было её жаль. И отца, который любил её, но не мог ничем помочь.
