Этот багровый круговорот затянул его ещё в детстве, когда вместо игрушечного оружия отец вложил в его маленькую ладонь настоящий меч. Пальцы сомкнулись на рукояти, и Габриэль понял: это отныне и навсегда. Жизнь будет швырять его по углам и событиям, но он ни разу не выронит клинка. Оттого-то кровь с рук не смывается, лишь снова и снова омывается более свежей.
Габриэль смотрит стеклянным взглядом вверх, а в бушующих волнах моря расползается густое пятно, и он уже не понимает: чужая это кровь или его собственная? Да и какое это имеет значение, если в груди давно прогнила чёрная дыра, а трепещущая нежная анемона потемнела и высохла?
А отец, когда умирал, тоже думал об этом? Габриэль помнил, что он часто возвращался домой в окровавленной одежде, а потом чистил меч и долго-долго мыл руки — тщетно пытался смыть с них чужую кровь.
А она ведь не смывается, отец. Я пробовал. Тоже, как ты, минуты тратил на это, но в итоге она лишь крепче застывала на коже и ещё — где-то там, внутри, то ли меж рёбер, то ли в сознании — я не понял. Раньше я не видел, а сейчас понимаю, что с каждым разом твои руки всё больше и больше становились багровыми, а в груди — всё сильнее и сильнее сжималась засыхающая жизнь. Со мной стало так же. По началу это казалось несущественным, а когда понял — менять что-либо было уже слишком поздно. Мы растратили жизнь по капле не своей крови, и всё ради чего? Ответь мне, отец, ради чего — эта дыра в груди, ради чего — бесконечный холод по позвоночнику, ради чего — несмывающийся багровый, заволакивающий глаза?
Наверное, это участь тех, кто с клинком, как мы — отныне и навсегда, кому иные пути заказаны, кроме этого опасного искусства. Да какое оно искусство, так — умение не тонуть среди крови и жить с пустотой внутри. Ты, наверное, ждал, что я стану кем-то другим, кем-то лучше тебя. Не стал. Прости.
Но это всё вовсе не самое страшное. Самое страшное — понимать, что нужно спасаться от этого бегством, и не знать, куда бежать. Вокруг только тьма и кровь, и даже если где-то мелькает свет, то дотянуться до него невозможно. Да и нельзя — ведь если коснёшься, то обязательно очернишь, окровавишь. Такие, как мы, на большее не способны.
И то, что сейчас над его головой смыкаются морские воды и тёмной бездной расползается кровь, в самом деле правильно. У него и не могло быть иного конца.
Если море однажды выплюнет его и у него будет могила, то Леонсия принесёт на неё сухой букет из мёртвых анемон.
Таких же, как он.
========== Глава 7 ==========
Всё по наклонной катится в Пустоту.Мне самому уж падать невмоготу, да и держаться нет уже вовсе сил.Тьма поглощает всё, чем я раньше жил.Тьма поглощает всё, во что раньше верил.
Я открываю и закрываю двери, но не решаюсь
выйти из тьмы на свет.Мир до удушья тесен.А Бездна — нет.
*
У вечности вкус горькой полынной воды и запах едкого хвойного дыма.
Вечность выедает лёгкие ледяной солью и невыносимой болью обжигает тело.
Вечность заполняет пустоту внутри кипящей кровью. Его собственной кровью.
Габриэль всегда думал, что смерть неощутима, что после абсолютно ничего не будет, но сейчас он её чувствовал. Она была здесь, в густой ночной пустоте, среди смоляного дыма и шёпота коптящих низкий потолок свеч. Она смотрела на него чёрными глазами Леонсии, касалась дрожащими холодными пальцами его обессиленных рук, лица, и вдруг ему стало так нестерпимо больно, что вмиг захотелось исчезнуть отсюда — хоть куда-нибудь, подальше от этой тяжёлой давящей боли.
И вечность будто услышала его желание. Сразу пропали и запах дыма, и свечи, и образ склонившейся над ним Леонсии.
*
Он всегда знал, что встретится с отцом после смерти. И вот сейчас ему казалось, что он, вновь пятилетний мальчишка, лежит в родном доме в Лейавине, где пахнет сыростью и древним лесом, а отец, наконец-то вернувшись, подходит и небрежно гладит его, сонного, по растрёпанным волосам.
Только волосы у него почему-то уже длинные.
И матери нигде нет.
И рука — меньше, но тяжелее отцовской.
Боль вдруг вернулась с ещё большей силой. Рэл не вытерпел — дёрнулся, закричал, глотку обожгло кровавым кипятком.
Незнакомый мужской голос приказал кому-то:
— Подержи его! Крепче держи! Одна ошибка — и я его не вытащу!
А потом отец обнял его, и вновь всё померкло.
*
