— Ложная тревога, выходите. Это дворник, напомнил о квартплате.
— Дать тебе деньги?
— Что вы? — густо покраснела Мелана. — Я сама достаточно зарабатываю.
В комнате Алексей нагнулся и поднял с пола фотографию. С открытки на него глядели пристальные глаза незнакомого человека лет сорока. На петлицах его военной гимнастерки было по четыре ромба, а на груди — ордена.
— Кто это? — спросил Алексей, впрочем уже сам читая на обратной стороне фотографии: «Дорогой друг Сашко! На нашем пути еще много трудностей, много препятствий, много классовых битв, но нам все это не страшно, победа нам обеспечена, история за нас.
— Гамарник?! Откуда у тебя эта фотография?
Мелане почудилось в голосе Алексея что-то похожее на упрек, осуждение.
— Не знаю… А-а, это могло выпасть из тетради. Мне можно позавидовать. Я — самая первая читательница будущей книги Петра Ковальчука.
— О чем эта книга?
— Сразу как-то и не расскажешь. Пока это только цикл тетрадей. Много хорошего там о докторе Кремневе, его дяде Александре Кремневе, которому эта фотография подписана, и об их товарищах. Они такие бесстрашные люди! Вобщем, о разных судьбах, — и Мелана еще раз доверительно прошептала, будто опасаясь что кто-то может подслушать: — Никто, ни одна живая душа, кроме автора и меня, еще не читала этого. Сестра Ковальчука дает мне тетради совершенно секретно от брата. А самой ей некогда читать…
«Не было случая еще, чтобы необожженный кувшин сохранил воду, решето — муку, а женское сердце — тайну», — припомнил Иванишин индусское изречение и взглянул на Мелану с едва уловимой насмешливой улыбкой, которую он унаследовал от отца. «Несомненно, Ковальчук размахивается на большой многоплановый роман. Да, этот доктор Кремнев может привлечь писателя своим ясным, отточенным умом и сильным характером. И все же… хорошо, что я тогда не выступил с очерком о нем, когда он баллотировался в депутаты горсовета… А я еще огорчался, когда не мне поручили этот материал»…
— Александр Кремнев — дядя доктора? — осторожно переспросил Иванишин.
— Да, брат отца Евгения Николаевича.
— Ковальчук ничего не рассказывал о последних днях жизни Яна Гамарника?
— Последних днях? Разве он умер?
Мелана всегда обезоруживала Алексея своей незащищенностью, наивной доверчивостью и откровенностью. Осталась ли она такой же? Кажется — да…
«Тем лучше, если она не знает о бесславном конце человека с четырьмя ромбами на петлицах, — сказал себе Иванишин. — Одно мое неосторожное слово может все сорвать. Мелана сболтнет Ковальчуку, тот смекнет, что дело плохо, и заметет следы… Только бы мне заполучить эту тетрадь и фотографию, тогда, Петро Ковальчук, ты в моих руках… А пока надо как-то забрать мою рукопись у него…»
Не очень-то надеясь, что Мелана согласится дать тетрадь, Иванишин на всякий случаи с жадностью «заглатывал» страницу за страницей. Но каждая страница дышала оптимизмом, светлым, весенним ощущением жизни. Иногда строчки писались спокойной рукой, иногда рука спешила за мыслью, и тогда это угадывалось по неровным строчкам. Свежесть, пылкая искренность, юношеский задор заставили Иванишина не на шутку волноваться.
«Черт возьми, здесь ни одной компрометирующей строчки… Но важно, что эта фотография в тетради Ковальчука…»
— Да, прекрасно написано! — помимо воли вслух восхитился Алексей. Он вложил фотографию обратно в тетрадь и закрыл ее. — Мелася, о чем ты задумалась?
— Какое счастье, что живут на свете такие люди, как Кремнев.
— И Петро Ковальчук? — с хитрым огоньком в глазах подсказал Алексей.
— Да, конечно, — убежденно сказала Мелана. — Это счастье для девушки или женщины встретить такого честного и доброго человека.
— К тому же знаменитого, красивого? — в тон ей добавил Алексей. — Я вижу, ты уже совсем вырвалась из капкана прежней любви…
— Какой любви? — вздрогнула Мелана.
— А художник?
— Там не было любви, хотя был капкан…
— Теперь тебя чарует Ковальчук?
— Если бы не он…
— Договаривай, я слушаю.
— Лежала бы я сперва в морге… а потом…
— Что за глупости ты говоришь, — пожал плечами Алексей. — Нет, больше я тебя никому не отдам!
«Я не ослышалась… он так сказал…» — второй раз в этот вечер сердце Меланы переполняется давно забытой радостью, той короткой, как рассвет, радостью, которую она знала с Алексеем… И в это мгновение ей кажется, что падают куда-то вниз с непостижимой крутизны те дни, когда в родильном доме только у ее кровати не было цветов, только ее никто не поздравлял… Другие матери толпились у окон, украдкой от медсестры показывая малюток, а там, внизу, на тротуаре суетились отцы, и очень молодые, очень счастливые, и не очень молодые, но все равно счастливые и озабоченные. Среди них не было Алексея… Потом похорошевших, гордых матерей, окруженных хлопотливой толпой домочадцев, развозили на машинах. Мелана одна пошла домой. Уже по дороге встретила мать и отца, которые шли за ней. Мать всплакнула, а отец, взяв из рук Меланы внука, не очень-то весело проговорил: «Хвала богу, хоть не байстрюком будет писаться…»
