— Только не подумай, что я собираюсь погасить твою веру в себя. Но с твоим характером… А впрочем, врачом так врачом! — весело и беззаботно просмеялся Алексей.
«Вот и он тоже так…» — сразу припомнился Мелане художник. Теперь ей стало и на душе холодно.
— Обиделась?
— Вы…
— Умоляю, только не «вы», — не дал договорить Алексей. — Разве мы чужие?
Мелана на это не ответила. Она сказала, что пойдет к Ковальчукам еще за одной охапкой дров.
— Обо мне там ни гу-гу, — предостерег Алексей.
— Конечно, — покраснела Мелана. — Мне и самой неудобно, — призналась она.
Когда за Меланой щелкнул замок в дверях, Алексей подошел к серванту, привлеченный раскрытой книгой.
«Интересно, чем она увлекается? — взял в руки книгу и, заложив между страницами палец, прочел на обложке: «Армянские новеллы». — Вот как? Мелана уже читает на русском языке?
На титуле книги Алексей прочел автограф:
«Дорогому побратиму Петру Ковальчуку!
Ни даль пути, ни ветры и снега, ни леса и реки, ни моря и горы — ничто не помеха для нашей вечной дружбы…»
Алексею было знакомо имя известного армянского переводчика, и он не без зависти еще раз пробежал глазами строки, написанные твердым почерком.
Меж тем одолевало любопытство узнать, что Мелану занимало в этой книге. Прочел: «Григор Зограб. — Разбитая чашка». Подумал: «Автор незнакомый». Считая себя начитанным человеком, Алексей несомненно удивился бы, узнав, что Зограб — старейший армянский писатель, признанный мастер новеллы, и его произведения ставят автора в один ряд с лучшими новеллистами Европы.
Сжатый чеканный стиль сразу же привлек Алексея.
«С незапамятных времен люди по-настоящему не знают тех, кто живет с ним бок о бок; необходимо, чтобы человека уничтожила смерть, и тогда наступает время бескорыстного суда и справедливого приговора; могильная стена должна подняться перед ними, чтобы наш взгляд мог различать подлинные черты того, кто навеки отошел в потусторонний мир: необходимо убедиться в безвозвратности потери, чтобы для наших незрячих глаз открылась истина и мы могли бы познать безупречность тех, кого не ценили при жизни.
Думается мне, что то же самое бывает подчас и с дружбой, с преданностью. Мы ни во что не ставим благородное сердце, самоотверженные порывы, и только когда это сердце перестает биться — постигаем весь ужас невозвратимой потери»…
Заслышав шаги, Алексей поспешно отложил книгу на прежнее место.
Мелана сказала, что сейчас сварит кофе.
— Я тебе помогу, — бросился вслед Алексей.
— Нет, нет! У меня на кухне такой ералаш, ужас!
Но это она наговаривала на себя, потому что кухня была пустым-пуста: ни стола, ни стула, только одна газовая плитка — и все. А кофе варила в кастрюле с давно отвалившимися ручками.
И все же упрямый Алексей увязался за ней на кухню.
— Ах ты лгунишка! Где же у тебя тут беспорядок? Красота, хоть мазурку пляши! — он хотел обнять Мелану.
— Ой, напротив окна, соседи… — отпрянула она. — Идите в комнату. Надо подбросить дров в камин… Я мигом.
Алексей подчинился.
Оставшись одна в кухне, Мелана прошептала:
«Не сон ли это? Не пригрезилось ли мне, что я снова с Алексеем?..»
И она перенеслась в прошлое.
Алексей тогда сам открыл дверь на звонок и, отступив на шаг-два, впустил незнакомую ему девушку с россыпью темных кудрей.
— Я принесла постиранное белье, — застенчиво улыбнулась Мелана. И потом уже Алексей признался, что Мелана пленила его в тот самый миг, когда подняла на него чуть испуганные глаза, черные и блестящие, как осколки каменного угля.
Когда она ушла, Алексей спросил у матери:
— Кто это?
— А, голодранка, — поморщилась мать. — Ее мать у жильцов берет в стирку белье…
Конечно же, никаких голубей у Алексея не водилось, следовательно, они не могли залететь на чердак. Он просто видел, что туда пошла Мелана.
Озаренная лучами заката, стояла она возле слухового окна и развешивала на веревке белье.
— Нет, голуби сюда не залетали, — почему-то вся дрожа, отступила к двери девушка.
Но Алексей не уходил. Он стоял молчаливо-неподвижный, не в силах отвести взора от Меланы.
И вдруг наперекор смущению и стыду какая-то неведомая могучая сила взаимного влечения бросила их друг к другу. И в каком-то безграничном восторге, с неиспытанной еще до сих пор жгучей радостью они трепетно обнялись.
Через месяц Алексей привел юную жену, сказав, что сегодня они сочетались законным браком и теперь Мелана будет жить у них.
— Тогда я наложу на себя руки! — разрыдалась мать. — И знай… Отец тебя проклянет!
…И все-таки мать уступила: пусть уже живет, раз законная жена… Но отец ничего не должен знать: Мелану, наверно, надо прописать как домработницу, а там будет видно.
Когда же тайное стало явным и нельзя было больше скрывать, что Мелана ждет ребенка, профессору сказали правду.
