— Петро Михайлович, вернемся к нашим барашкам, как говорят французы, — возобновил прерванный разговор Иванишин. — Так вы согласны редактировать мою книгу рассказов? Что мне ответить директору издательства?
— В издательстве есть свои редакторы, — возразил Ковальчук. — Едва ли там во мне нуждаются.
— Это уже не ваша забота. У меня полная договоренность, главное, чтобы вы согласились. Я шел к вам с такой надеждой. Это же мои первые литературные опыты.
— Но поверьте, я говорю совершенно искренне, мне самому еще нужен хороший редактор. Конечно, я не отказываюсь прочитать рукопись, в меру своих сил помочь, если вы, конечно, разрешите. Но редактировать?..
— Оставляю рукопись, и все же не теряю надежды.
— Сколько здесь страниц?
— Двести, Петро Михайлович, это восемь печатных листов.
— Постараюсь до воскресения прочитать, — пообещал Петро.
— Мне пора, — встал с кресла Иванишин. Он сдержанно поклонился Мелане, любезно улыбнулся Ганне, сказал, что у нее «золотые руки».
Петро вышел в коридор проводить гостя. Но прежде чем они расстались, Иванишин тепло и дружески пожал ему руку, невольно заставив Ковальчука подумать:
«Вот и хорошо, что ты не злопамятен, не носишь камня за пазухой».
Петро глубоко ошибался.
Мелана вся как-то сникла, грустно задумалась и вдруг с горечью сказала:
— О сыне не спросил…
— Разве Петрик тебе никогда не говорил? — откладывая шитье, посмотрела на подругу Ганна.
— О чем?
— Ну как же? Иванишин однажды обратился к Петрику с просьбой помочь разыскать Марьяна.
— Даже не верится… Он всегда был так далек от отцовского чувства, — растерянно проговорила Мелана. — И что же?..
— Петрик наотрез отказался назвать адрес. Ведь все равно Ванда Чеславовна ребенка не отдаст. Но сам факт, что у Иванишина заговорила совесть, Петрика обрадовал.
— Признаться, Ганнуся, когда я увидела здесь Алексея… Но почему он не спросил меня, где сейчас Марьян?..
Мелана едва удержалась, чтобы не ужаснуться вслух: «Господи, да неужели я еще люблю этого человека?.. Нет, о моем чувстве он никогда не узнает… Вот не могу вспомнить, но где-то я читала: «В любви только надежда и желания составляют настоящее счастье. Удовлетворенная любовь иссякает, а иссякнувши, разочаровывает и оставляет на душе горький осадок…»
Сказала.
— У вас так тепло!
— Разве ты не топишь?
— Кончились дрова.
— Возьми у нас. Я сейчас скажу Петру, он тебе занесет.
— Что ты? Неудобно.
— А простудишься, кому с тобой возиться? — опять же мне. Хватит одного Петрика. Еда для него несущественна и неважна, только бы курить, курить, — заворчала Ганна. — И ты еще… Не стыдно омрачать мой отпуск?
— Да что ты, Ганночка, — обняла Мелана подругу. — Я утром сама спущусь в подвал. Ничего не говори Петру.
— Против меня тут заговор?! — поднял брови Петро, который, входя, услышал последнюю фразу Меланы.
— Ты только подумай, Петрик, у нее кончились дрова, мерзнет в нетопленой квартире, а гонор свои выставляет: «Не говори Петру!»
— Я это потому… Не спускаться же на ночь глядя в подвал. Потерплю до утра.
— Зачем же? — беря с круглого столика папку, оставленную Иванишиным, засмеялся Петро, — у нас полная кладовка. Можете взять сколько вам нужно.
— Спасибо.
— Придешь — сейчас же затопи, Мелася, — приказала Ганна. — И чтобы больше без гонора! Петрик, помоги отнести дрова.
— Нет, нет, я сама! — удержала Петра Мелана.
— Как знаете, — смутился Петро.
— Тебе, Мелася, и так и сяк, а все не так! — с укором взглянула Ганна. — Пойдем.
— Не обижайся. Я… — И, чего-то не досказав, поспешила к двери. — Доброй ночи вам, Петрик.
— Доброй ночи, — усаживаясь за письменный стол, отозвался Петро.
Едва Мелана успела уложить дрова на решетку перед камином, послышался звонок.
«Кто бы это?» — поспешила в переднюю. Открыла дверь.
— Вы?.. — невольно отступила перед Алексеем.
— Мелася, подожди! Мне надо с тобой поговорить…
— Вы… не ушли?
— Ждал. Ты не рада? Хочешь, чтобы я ушел?
Она взглянула на него снизу вверх, и ему показалось, что глаза ее в искорках радости.
— Но я… у меня… — она дрожала, будто стояла совсем раздетая на сквозняке.
Иванишин переступил порог.
Пахнуло холодом нежилого помещения, когда они вошли в комнату.
— Не очень-то у тебя шикарно, но зато без соседей! — молвил Алексей, одним взглядом окинув комнату с темным камином: три окна во двор, диван, небольшой обшарпанный сервант, он же для книг, он же для косметики и зеркала, а также каких-то безделушек. Стол и два стула — в центре комнаты. Одежда — в нише на стене, прикрытая простыней.
— Как же ты живешь в этом холодильнике? — сняв пальто, но все еще оставаясь в теплом кашне и меховой шапке, Алексей проворно начал высвобождать руки Меланы, укладывая одно полено за другим на решетку перед остывшим камином.
— Я мало бываю дома. Полдня в поликлинике — работаю в регистратуре, — а вечером в школе. Учусь. А то без аттестата меня не примут в институт.
— В какой же институт ты хочешь поступить, Мелася?..
— Медицинский. Моя мечта стать врачом. Вы верите, что я смогу?.. Почему вы молчите?
