Опасное положение полностью

Выше! Управляемая птица летит в небо, и ничего не видит, я только успеваю подняться на ней, почти слепой от окружившей тьмы, над облаками, когда меня зовут.

Через тысячи тысяч веков бесконечных минут стоны прекращаются. Бросаю птицу и она камнем падает вниз. Мне все равно, я бегу к жене.

Но на месте обнаруживаю, что моей единственной больше нет. Есть два тела и кровь... Вода в ванной розовая от растворенной в ней жизни. Кровь моей жены пропитала ароматные травы своим запахом.

Этот запах стоит у меня в носу.

Осознание наступает неотвратимо: никого больше нет. Моей жены больше нет. Моего сына больше нет. Я остался один.

День закончился, жизнь тоже. Мой крик вырывается изо рта, но я его не слышу:

— Ясмина!

Мокрые черные волосы паклями висят на ее безжизненных плечах. Я трогаю пряди, касаюсь их, а они как солома. Жизнь утекла из них, утекает на моих глазах... Повитухи царапают себе лица. Сквозь вой я слышу, что жена не смогла разрешиться, что схватки замерли, что они сделали все, чтобы спасти, но ребенок уже перестал дышать... Я держу прядь волос, а черные ручейки из них стекают по моим пальцам, марая руки и капая на колени. Волосы жены из черных превращаются в русые. Такие знакомые русые волосы... Я поднимаю глаза на ее лицо.

— Катя!

Я проснулся в холодном поту, и, глотая воздух, автоматически схватил мирно спящего рядом птенчика. Ужас... Сгреб Катю в охапку, облегченно выслушивая недовольное сонное ворчание под слабые попытки отбиться. Не отпускаю. Она здесь, жива. Круглый живот на месте. И ребенок жив, я слышу его сердцебиение. Вчера ничего не началось, и мы с облегчением легли спать.

Прихватив за грудь, подтянул теплую жену к себе, пытаясь умерить лихорадочное сердцебиение. Родной запах ее кожи помогал. Ткнувшись носом в ее волосы, замер, ощущая, как подступил к горлу безотчетный леденящий страх, и я не в силах его проглотить. Страх такой величины, что мне не с чем сравнить. К коже приставили нож, а я не могу двинуться? Здесь страшнее... Он даже не похож на тот страх, который я ощущал, когда пыталась разрешиться Ясмина. Страх сильнее, когда знаешь, чего бояться, а я знаю. Очень хорошо знаю и помню. Сейчас страшнее, чем тогда, примерно тысячекратно страшнее. Я не знал тогда, как больно может быть...

Нет. Нет. Нет. Только не это. Только не снова. Только не моя Катя.

На несколько минут превратившись в съежившуюся бесхребетную тварь, я снова начал молиться. Пусть я уже не верю в молитвы, но мерное повторение одного и того же сродни самовнушению, успокаивает.

Зажмурился, но перед глазами все еще стояли безжизненные черные волосы и лицо, потом русые волосы и лицо... Катя пошевелилась и дотронулась пальцами до моей руки, закаменевшей у нее на груди.

— Яр? — хрипловатым от сна голосом вопросительно проговорила она, и я очнулся, осознавая, что прижал ее совсем уж сильно.

Я так рад, что ты не Ворон, птенчик, что не знаешь о том, что творится у меня в голове.

— Все в порядке. Плохой сон приснился, — чуть ослабил хватку, но не выпустил жену, когда она попыталась повернуться. Я пока не могу лежать лицом к лицу, не могу сейчас держать лицо, ей нельзя меня видеть.

— Какой? — немного побарахтавшись и быстро сдавшись, Катя сочувственно погладила меня по руке.

— Не помню уже, — соврал. — Но страх ощущаю до сих пор.

Как я могу сказать, что Ясмина умерла при родах? Что они умерли тогда вдвоем, а я — остался? Я не могу, не должен. Птенчику не стоит знать об этом перед ее собственными родами. Может когда-нибудь, но не сейчас, совершенно не сейчас.

О страхе врать не стал. Катя опять погладила меня по руке.

— Отвлекись, послушай меня, — попросила она и вспомнила песню.