Мэрта сидела неподвижно. Как послушная девочка, она сидела там, куда ее посадили. После всей этой кутерьмы в читальном зале мне было здесь как-то очень спокойно. Мэрта была неподвижна и молчалива. Чтобы дверь не закрывалась, я сунул в щель книгу, которую все еще держал в руке. Потом я сел на ступеньку и вытряхнул из пачки сигарету. На стене висела табличка, предупреждающая о том, что во всех помещениях библиотеки курить строго воспрещается. Но ведь бывают и исключения, как, например, сегодня… Я протянул Мэрте пачку сигарет.
— Закури и не сердись на нас, — сказал я ей. — И пусть тебя ничто больше не волнует.
Она ничего не ответила, даже не повернула головы. Едва ли она могла оценить сейчас мой горький юмор. Она лишь смотрела своими остекленевшими глазами на батарею, укрепленную на противоположной стене.
Мне пришлось ждать полицейских не менее четверти часа. И все это время я сидел и смотрел на Мэрту. Она все еще была очень мила, но при жизни она была гораздо красивее. Я танцевал с ней и разговаривал на обеде у Челмана. Я пытался вспомнить, как она выглядела в тот вечер, как склоняла голову ко мне на плечо, как мы с ней весело смеялись. Мэрта была удивительно смешлива. Она принадлежала к той категории людей, которые смеются не одними лишь уголками губ. Она смеялась глазами. Но больше она никогда даже не улыбнется. Роговица глаза уже успели помутнеть. Глазные яблоки глубоко запали в глазницах. Ведь она была так красива. А смерть особенно безжалостна именно к красивым людям. Более безжалостна, чем к нам, грешным.
Так я и беседовал с Мэртой, как с черепом бедного Йорика. Но только я не был Гамлетом.
Не Терри Леннокс, а именно она научила Хильдинга Улина любить гимлит. Когда-то у нее был роман с Хильдингом. И конечно, с Германом. И со многими-многими другими…
Докурив сигарету и потушив ее о каблук, я снова посмотрел на Мэрту. На ее красивых ногах уже появились маленькие синяки. Это были трупные пятна. На горле, справа и слева, тоже были пятна, но только синевато-красные. Она была задушена. В этом я мог убедиться, не прикасаясь к ней.
— Бедная Мэрта, — сказал я ей, — кто же так жестоко обошелся с тобой?
— С кем это вы разговариваете? — испуганно спросила девица, стоявшая наверху на лестнице.
Она спустилась на несколько ступенек вниз.
— Во всяком случае, не с тобой! — отрезал я. — Занимайся своим делом.
И она тотчас же послушно исчезла.
Я думал о том, сколько времени она здесь пролежала. Судя по ее виду, она умерла уже много часов назад. Я снял галоши и, перешагнув через Мэрту, прошел во внутреннюю комнату туалета. Она была озарена светом, который проникал через двойное окно. Окно помещалось в оконной нише. Внешняя рама была по крайней мере вдвое больше. Обе рамы были распахнуты, внутренняя — настежь, а наружная — лишь наполовину. В нижней части внешней рамы торчал согнутый гвоздь. Очевидно, ее не полагалось открывать. В нише окна лежали дамские сапожки. Я взглянул на Мэрту. На ногах у нее ничего не было. На это я раньше не обратил внимания. Великолепный из меня выйдет следователь! Она, очевидно, пролезла в окно и оставила здесь сапожки. Я снова перешагнул через Мэрту и надел галоши. Едва я успел закурить свою вторую за этот день сигарету, как явилась полиция.
Это был могучий широкоплечий богатырь средних лет со светлыми, коротко подстриженными волосами. Он осторожно спускался по узкой винтовой лестнице. За ним шли еще двое полицейских. Один из них был длинный и узкий с длинным и узким красноватым лицом. И все у него было длинное и узкое. Он шел, согнувшись в три погибели, чтобы не удариться обо что-нибудь головой. Рукой он все время придерживал козырек своей фуражки. Другой был маленький и толстый. У него было широкое лицо, и он постоянно улыбался. Они остановились перед дверью, ведущей в мужской туалет, и стали смотреть на Мэрту. Богатырь нагнулся над трупом.
— Задушена, — сказал он коротко.
Долговязый встал на цыпочки и изогнулся над своим начальником широкой дугой. Толстый по-прежнему улыбался. Потом богатырь выпрямился, круто повернулся на месте и протянул мне руку.
— Комиссар Бюгден, — сказал он.
Это было необыкновенно мощное рукопожатие, и, хотя я тоже попытался сжать его руку как можно сильнее, у меня ничего не вышло.
— Турин, — сказал я.
— Это вы ее нашли? — спросил Бюгден.
— Я.
— Вы ее знаете?
— Нет, откуда мне ее знать?
— Здесь спрашиваю я.
— Да, похоже на то, — констатировал я. — Но я знаю, кто она. Ее зовут Мэрта Хофстедтер, и она преподает историю литературы в университете.
— Преподавала, — поправил меня Бюгден.
Он начинал раздражать меня. Это был типичный полицейский — весь одни мускулы. Он наслаждался своим устрашающим видом. И весь светился самодовольством.
— Вы никогда не слышали об употреблении настоящего времени в значении прошедшего? — спросил я.
Некоторое время он пристально смотрел на меня из-под светлых густых бровей, которые топорщились в разные стороны. Я ему явно не нравился.
— Выбирайте выражения, молодой человек, — сказал он.
—
