– Меня никто не принуждал, но ясно было, что необходимы деньги, много денег. Пенни превратилась в инвалида. Между тем я работал в банке, а она оказалась в центре скандала. Результат – при нормальном ходе событий моя карьера под вопросом. Именно тогда, когда мне надо много, очень много, на меня все смотрят, и только и ждут, чтобы я оступился. Я не вижу выхода. Но какой-то запас времени все же есть, есть кое-какие сбережения. Что мне делать? Я люблю дочь, я начинаю с ней разговаривать. Она тоже в ужасе и в шоке, в ее жизни произошла катастрофа. Но очень скоро я понимаю, что разговаривать приходится не только с ней. Вы киваете, вам понятно – да, разговаривать приходится с ними двумя, вы правы. А что с ними? Они тоже в шоке, то, что случилось, для них тоже катастрофа. Разумеется, то, что они замышляли, было преступлением, но преступлением, вызванным отчаянными обстоятельствами. Все мы ходим в одном шаге от преступления – это я понял. И они ошибались – даже если бы их план удался, вместо одного инвалида стало бы два, и только. Душа неразрушима, их души не смогли бы занять место чужих. Но оказаться в коммуналке – пожалуйста. Они этого не ожидали. Тут-то мы все и оказались в ситуации неизбежного симбиоза. Я согласился допустить их к интернету. Выяснилось, что там у них остался действующий бэкап. И стало ясно, что друг без друга никому их нас не обойтись. Как видите, сейчас наше положение значительно улучшилось. Нежелательная информация легко распространяется в интернете? Что ж, она оказалась под контролем. Мне удалось получить значительно более престижную работу. Удалось решить финансовые проблемы. Вы спросите, кто тут правит бал? Я отвечу. По эту сторону интерфейса средства контроля скорее у меня, но по ту – скорее у них. Я не откажусь от своих, они от своих. Например, я не откажусь от опеки над моей дочерью. Мы друг другу необходимы, даже если бы каждому хотелось остаться независимым и свободным…
– Но при чем тут я?
– Пока ни при чем, но все сложно, очень сложно… Я вижу, вы очень устали. Спите, ничего не пьете…
Впрочем, главное я сказал. Джон отвезет вас домой. Не забудьте свой плащ, я думаю, он на вешалке у входа.
Я вернулся домой с чувством глубокой неудовлетворенности. Правда, мне очень хотелось спать… но чувство не исчезло и после пробуждения. Мы слишком избалованны литературой и кино – все сюжетные ходы должны куда-нибудь вести, задержки действия недопустимы. Когда ПеМаВи позвала меня на костюмированный бал, я был заинтригован, но интрига получилась какая-то недоношенная. Любопытство мое было разбужено – и обмануто…
Встреча пиратской партии, если и была, обошлась без меня. Довольно-таки абстрактные откровения ПеМаВи в оранжерее и последующие полупьяные излияния мистера Голдсмита не привнесли чего-то радикально нового. История одной семейки, как у Достоевского. Однако в рассуждениях мистера Голдсмита о неизбежном симбиозе чувствовалась попытка давления на меня, которая не могла мне понравиться.
Похоже, меня пытаются во что-то втянуть – но во что? Кому я нужен? Я заранее решил, что скорее всего на все отвечу отказом. Никакой симбиоз не может быть настолько неизбежным, как его изображают.
Со следующей недели как ни в чем не бывало возобновились наши рутинные рабочие встречи с ПеМаВи. Встречи обычно происходили на факультете после занятий. Курсовая работа успешно двигалась к завершению – но и только.
Бывал я и в баре, но там ПеМаВи почему-то больше не появлялась, что меня огорчало, но я не решался заговорить об этом. Инициатива по отношению к женщинам в Америке наказуема, а с точки зрения закона ПеМаВи была женщиной – да еще и инвалидом.
Меня вызвали к провосту. В необычное время – к девяти утра.
Для лучшего понимания ситуации необходимо объяснить, кто такой провост в американском университете.
Как правило, это самый главный из вице-президентов, он отвечает за внутреннюю политику университета, контролирует финансовые и карьерные вопросы, вмешивается в случае нарушений университетской дисциплины и этики, в область его компетенции попадают и вопросы, связанные с безопасностью. Провостом в Стэнфорде на протяжении многих лет была Кондолиза Райс, до того, как она стала государственным секретарем.
Необходимо также сказать, что, будучи профессором, я в тот момент еще не получил постоянной профессорской должности. Здесь это называется «tenure track». Постоянная должность, «tenure», обычно дается в конце пяти-шестилетнего периода – если нет возражений со стороны администрации.
Необычный вызов давал мне основания для беспокойства.
Мизансцена, когда я вошел в кабинет к провосту – тоже.
Провост – крупная, скандинавского типа женщина с тяжелым генеральским лицом – вышла из-за стола, и официально-вежливо пожала мне руку. Но другой персонаж – мужчина в сером костюме, при галстуке, с прилизанными черными волосами и незапоминающимся лицом, сидевший за журнальным столиком спиной к окну, из-за столика не вышел и руки мне не подал, только слегка улыбнулся. На коленях у него был лаптоп.
