Теперь Джо выбросил тройку и единицу. Ставил он на четверку. Даже единица – одинокая точка чуть в стороне от центра, ближе к краю, – и то напоминала черепушку; может, черепушку циклопа-лилипута.
Играл он долго, однажды даже рассеянно выбросил три десятки подряд сложным способом. Ему хотелось присмотреться, как девица поднимает кубики. Ведь каждый раз казалось, будто ее проворные, как змеи, пальцы поддевали кубики снизу, когда те плотно лежали на сукне. В конце концов он решил, что ему не мерещится. А значит, раз кубики не могли пройти сквозь в сукно, ее пальцы в белых перчатках отчего-то могли – на миг окунались в черную и блестящую от бриллиантов ткань, будто той и нет вовсе.
И тут же к Джо вернулась прежняя мысль – мысль о дырке сквозь всю Землю, в форме стола для костей. Тогда выходило бы, что кубики катятся и ложатся на идеально плоской поверхности, проницаемой для всего, кроме них. А может, проникнуть сквозь поверхность могут только руки крупье, и тогда идея Джо о том, как обчищенный игрок совершает Большой Нырок в жуткий колодец, в сравнении с которым самая глубокая шахта все равно что лунка, – лишь фантазия.
Тогда Джо решил узнать, в чем правда. Не хотелось зря рисковать головокружением на какой-нибудь важной стадии игры.
Он сделал еще парочку бесцельных бросков, время от времени бормоча под нос: «Выпади, „Малыш Джо“». Наконец в голове образовался план. Когда он делал последнюю ставку – сложную, дубль из двоек, – он отбил кости от дальнего угла, чтобы легли они ровно перед ним. И тогда, почти без промедления, сунул левую руку под кубики, чуть-чуть опережая рывок крупье, и подцепил их.
Ого! В жизни Джо не было так трудно скрыть на лице и в поведении, что чувствует его тело, – даже когда его в шею ужалила оса, пока он собирался впервые сунуть руку под юбку своей благонравной, капризной, требовательной Будущей Жены. Пальцы и тыльная сторона ладони охватила такая мучительная боль, будто их сунули в раскаленную печь. Ничего удивительного, что у крупье эти белые перчатки. Да они небось из асбеста. Хорошо хоть хватанул не бросающей рукой, думал Джо, с горечью глядя, как вскакивают волдыри.
Он помнил, как в школе учили, что продемонстрировала шахта Туэнти-Майл: что под земной корой жуть как жарко. По всему видать, жар распространялся по всей этой дыре размером со стол для костей, так что если игрок и совершит Большой Нырок, то прожарится до корочки раньше, чем пролетит и фурлонг[104], а в Китае вылетит уже меньше чем угольком.
И будто обожженной руки было мало, снова на него зашипели Большие Грибы, а мистер Боунс побагровел и раскрыл пасть, куда влез бы целый арбуз, чтоб позвать вышибал.
И снова Джо спасла поднятая рука Большого Игрока. Мягкий шепот попросил:
– Объясните ему, мистер Боунс.
И тот заревел Джо:
– Игрокам запрещено брать кости, которые бросил он или кто-либо другой! Это разрешено только моим девочкам. Правило заведения!
В ответ Джо едва удостоил его кивком. Ответил с прохладцей:
– Бросаю на дайм[105] минус два, – и когда эту все еще грошовую ставку покрыли другие игроки, выкинул «Фиби», а потом еще какое-то время валял дурака, выкидывая что угодно, кроме пятерки или семерки, пока боль в левой ладони не спала и нервы снова не стали как железные. Сила в правой руке не угасла ни на миг: Джо чувствовал себя могучим, как никогда, если не могучее.
Посреди этой интерлюдии Большой Игрок незаметно, но уважительно склонил голову перед Джо, пряча свои непостижимые глазницы, затем развернулся и принял длинную черную сигарету у девицы из своей свиты, самого красивого и злобного вида. Вежливость в малейших мелочах, подумал Джо: вот еще знак истинного приверженца азартных игр. Шайка-лейка у Большого Игрока и правда собиралась пестрая, хотя, бегло оглядев их при очередном броске, Джо заметил одного типчика, выбивавшегося из толпы: потерто-элегантного малого с эльфийской прической, пристальным взглядом и щеками поэта, покрытыми туберкулезными пятнами.
Глядя, как из-под черной шляпы с обвисшими полями потянулся дымок, Джо решил, что то ли свет на той стороне стола притушили, то ли кожа Большого Игрока еще темнее, чем мерещилось вначале. А может – вот странная фантазия, – что сегодня его кожа понемногу темнеет, будто пенковая трубка на ускоренной промотке. Смешно даже – ведь жара тут и в самом деле хватало, чтобы любая пенковая трубка потемнела, и Джо выяснил это на горьком опыте, вот только, как он знал, под столом.
Впрочем, ни одна мысль о Большом Игроке, будь то об узнавании или восхищении, ни в коей мере не снижала уверенность в значительной опасности человека в черном и что любое прикосновение к нему означает смерть. А если у Джо и водились сомнения на сей счет, их быстро развеяло следующее жуткое происшествие.
Большой Игрок как раз обхватил свою самую красивую-злобную девицу и с идеальной учтивостью лапал ее аристократичной ладонью за зад, когда тот самый поэт, зеленея от ревности и любви, выскочил вперед, как рысь, и замахнулся на черную атласную спину длинным блестящим кинжалом.
