Аппарат со стрекотом поднялся в воздух. По пути на юг он видел скопления домов в деревушках, иногда – хоромы какого-нибудь магната, в остальном – только плодородные холмистые равнины. В Вестфалии, как и в Утопии, следили за численностью населения. Но вовсе не потому, что знали, что людям нужно пространство и чистый воздух, подумал Ясон. Нет, ими руководила жадность, к которой толкало обожествление семьи. Отец не желал делить имущество среди множества детей.
Солнце зашло, и над восточным краем мира поднялась почти полная луна, огромная, тыквенного цвета. Ясон откинулся на спину, чувствуя, как в костях отдается гул мотора, чуть ли не смакуя свое изнеможение, и пригляделся. Ни единого признака лунных баз. Чтобы увидеть, как Луна поблескивает из-за городов, нужно вернуться домой.
А дом оставался бесконечно далек. Можно добраться до самых дальних звезд, что уже замерцали в лиловых сумерках, – если бы получилось превысить скорость света, – но так и не найти Утопию. Ее отделяли измерения и судьба. Ничто, кроме варп-полей пахрониона, не перенесет его обратно через границы времени.
Он задумался почему. Пустые гадания, конечно же, но усталый разум находил облегчение в детских развлечениях. Почему Бог пожелал, чтобы время ветвилось вновь и вновь, огромное, темное, плодоносящее вселенными, аки Иггдрасиль из данскарских легенд? Чтобы человек реализовал весь заключенный в нем потенциал?
Не может того быть. Столь многие из них – чистый ужас.
Допустим, Александр Великий не оправился от лихорадки, свалившей его в Вавилоне. Допустим, вместо того чтобы всю свою долгую жизнь укреплять основы своей империи, – допустим, он умер?
Что ж, так и
«О да, конечно, – думал Ясон, – со временем и они утратили свою власть. Наука все-таки родилась – почти через два тысячелетия после нашей. Но отрава осталась: мысль, будто люди должны подчиняться правилам не только поведения, но и веры. В Америке это сейчас зовут тоталитаризмом. И из-за этого рождается их собственный кошмар – ядерные ракеты.
Я ненавидел ту историю – ее грязь, ее напрасность, ее уродство, ее ограничения, ее лицемерие, ее безумие. Вряд ли у меня еще будет миссия сложнее, чем притворяться американцем, чтобы изнутри узнать, как они выстраивают свою жизнь. Но сегодня… я жалею тебя, бедный изнасилованный мир. Не знаю, пожелать тебе скорой смерти, которая и так неизбежна, или надеяться, что однажды твои потомки с трудом добьются того, чего мы достигли еще в прошлой эпохе.
Здесь людям еще повезло. Признаю. Христианство пало перед напором арабов, викингов и мадьяров. А потом и Исламская империя покончила с собой в гражданских войнах, и варвары Европы шли дальше своим путем. Когда они пересекли Атлантический океан тысячу лет назад, у них уже не хватало сил на геноцид коренного населения – пришлось договариваться. Поэтому не было и промышленности, чтобы выпотрошить целое полушарие; а значит, они медленно врастали в землю, взяли ее, как мужчина берет невесту.
Но зато и эти темные чащи, скорбные равнины, безлюдные пустыни и горы, где пасутся дикие козы… и они вошли в их души.
Они навсегда останутся дикарями».
Ясон вздохнул, устроился поудобнее и заставил себя уснуть. Во снах он видел только Ники.
Там, где водопад отмечал начало навигации на великой реке, известной как Зевс, Миссисипи или Лонгфлуд, не мог не построить город народ земледельцев, не развивший воздушный транспорт, как в Утопии. А торговля и военная мощь привели с собой государство, искусство, науку, образование. В Варади проживала сотня тысяч, если не больше – в Вестфалии не проводились переписи населения, – чьи замкнутые хутора стояли вокруг замковых башен воеводы. Проснувшись, Ясон вышел на балкон и услышал рокот дорожного движения. За крышами виднелись фортификации. Он спросил себя, долго ли продержится мирное сосуществование, основанное на балансе сил мелких государств.
Но утро было слишком зябким и ярким для размышлений. Он здесь в безопасности, чистый и отдохнувший. Когда он прибыл, разговоров почти не было. Сын Бела Золта, увидев состояние беглеца, накормил его ужином и отправил спать.
«Скоро мы поговорим, – понял Ясон, – и мне еще придется проявить всю осторожность, чтобы выжить». Но восстановленное здоровье сияло так ярко, что он не чувствовал необходимости подавлять волнение.
