Когда Кэрол описывает сама себя, то рисует нам образ из основных фактов – плохая домохозяйка из Левиттауна, трое детей, умеет готовить, если постарается, и время от времени старается, – и подозреваю, этот взгляд искусственно выработанный. Домохозяйка-Кэрол – это та, с кем Писательнице-Кэрол приходится держаться порознь. Но под поверхностью можно узнать немало интересного: «Когда-то я ненавидела все и вся связанное с писательством, хотя, если бы мне дали хоть намек, что это такое, я бы, наверное, полюбила его так же, как люблю сейчас. Я чуть не завалила английский на первом курсе в колледже, и из-за отметки мне пришлось брать дополнительный и мучительный семестр английского. (Я и сам могу высказать пару ласковых о том, как у нас обычно преподают литературу.) Я начинала в музыкальной школе, где играла на скрипке, потом перешла в художественную. Из меня плохой музыкант, но хорошая художница. Я познакомилась с Эдом в художественной школе Мичиганского университета. Ездила по стипендии Фулбрайта во Францию. Только когда я познакомилась с писателями – позже, в Нью-Йорке, – я поняла, что такое писательство. Пересмотрела все андерграундные фильмы, какие могла. Интересные неудачи мне нравятся больше, чем когда автор точно знает, что делает».
Рассказ, который прислала Кэрол, неудачей никак не назовешь. Это полный успех, наверняка самый странный рассказ о сексе в истории и вдобавок формально это фантастика. Он значительно отличается от основной части рассказов Кэрол в коммерческих журналах и ближе всего в этой книге к «чему-то новому». Рекомендую его молодым авторам, которые ищут новые направления.
Я могу выставлять часы по шагам мистера Моррисона на лестнице: не то чтобы он очень точен, но для меня – достаточно. Где-то около 8:30. (Все равно мои часы спешат.) Каждый день он топает вниз, и я перевожу их на десять минут назад, или восемь, или семь. Наверное, я бы и без него справилась, но просто не хочется зря терять тяжелую поступь, пыхтенье и вздохи, столько энергии, потраченной, только чтобы спуститься вниз, поэтому я подгоняю свою жизнь под этот утренний ритм. Можно сказать, это похоронный темп, но похоронный он только потому, что мистер Моррисон – толстый и поэтому медленный. А вообще-то человек хороший. Всегда улыбается.
Иногда я жду внизу, глядя наверх, и иногда – придерживая стрелку своего будильника. Улыбаюсь улыбкой, которая, надеюсь, не такая тоскливая, как у него. Есть в луноликом мистере Моррисоне что-то от Моны Лизы. Наверняка у него есть секреты.
– Я по вам часы выставляю, мистер Эм.
– Хе-хе… – уф, пуф. – Что ж, – поворачивая живот направо, – надеюсь…
– О, для
– Хе-хе. А. О да. – Он явно несет вес мира, а может, просто отягощен и расплющен сотней милей воздуха. Сколько фунтов на квадратный дюйм на него давят? Ему не хватает внутренних сил, чтобы их оттолкнуть. Все мышцы размазаны под кожей, как желе.
– Нет времени беседовать, – говорит он. (У него никогда не бывает времени.) И пошел. Мне нравится и он, и его отрывистый бостонский говор, но я знаю, что он слишком горд для дружбы. Горд – не то слово, пусть лучше будет застенчив. Ну, оставим на этом.
Он поворачивается, надувшись, и подмигивает, будто хочет смягчить прощание. А может, это просто тик. Он думает – если вообще обо мне думает: «Что может сказать она и что могу сказать я в нашем с ней разговоре? Что она вообще может знать, чего уже не знаю я?» И ковыляет себе, колченогий, в дверь.
И теперь начинается день.
Вообще, занятий у меня много. Часто гуляю в парке. Иногда беру там напрокат лодку, плаваю и кормлю уток. Люблю музеи, и бывают всякие бесплатные художественные галереи, и еще в витрины смотреть можно, а если слежу за бюджетом, время от времени хватает на дневной сеанс. Но я не люблю возвращаться позже мистера Моррисона. Интересно, запирает ли он комнату, когда уходит на работу?
Его комната прямо надо мной, и он слишком крупный мужчина, чтобы быть тихим. Когда он встает с постели, дом стонет и проседает. Под его ногами скрипят половицы. Даже стены шуршат и обои щелкают своим высохшим клеем. Но не думайте, я на шум не жалуюсь. Так я за ним слежу. Иногда, у себя, внизу, повторяю его движения: от постели к прикроватному столику, топ, от гардероба к шкафу и обратно. Представляю его там, с его плоскостопием. Представляю его. Представляю, как большие ноги попадают в штанины – как эта богоподобная ширина (ибо таких ног не может быть достоин ни один простой смертный), как эти ноги, достойные Тора, попадают в штанины размером с пещеры. Представляю, как эти два ландшафта, в редком пушке бледных волос пшеничного цвета, слепо пробираются в юбкоподобные штуковины шириной с мою талию, из коричневой шерсти, еще сырой со вчерашнего дня. Ооо. Ух. Теперь подтяжки. Кажется, я отсюда слышу даже, как он дышит.
Я могу причесаться три раза за его один, могу выйти и ждать внизу у лестницы раньше, чем он откроет дверь.
– Я по вам часы выставляю, мистер Эм.
